Мы привыкли думать, что мировая мощь определяется нефтью, газом и армиями. Но, возможно, на наших глазах формируется новый фундамент превосходства — вычислительная мощь, ИИ и квантовые технологии.
Я собрал эту мысль в небольшую графическую историю. А завтра выйдет развёрнутая статья на эту тему: почему следующие 15–20 лет могут решить расклад сил на век вперёд.
Задумывались ли вы, почему сегодня купить своё жильё или построить стабильное будущее стало в разы сложнее, чем сорок–пятьдесят лет назад? Почему при фантастическом техническом прогрессе, автоматизации и искусственном интеллекте обычный человек работает всё больше, просто чтобы оставаться на месте?
Дело не в том, что люди стали хуже работать, и не только в плохих правительствах. Французский экономист Тома Пикетти собрал данные о доходах и богатстве за последние три столетия и свёл главную закономерность к короткой формуле:
r > g
За этим скромным неравенством скрывается один из главных сбоев современной цивилизации.
r — доходность капитала: акций, недвижимости, земли, финансовых активов. В долгосрочной перспективе она удивительно стабильна — в среднем около 4–5% в год.
g — темп роста реальной экономики: производства и, самое главное, наших с вами зарплат. В долгосрочной перспективе он заметно ниже — около 1–2% в год.
Простыми словами: если у вас уже есть миллион и он вложен в активы, ваше богатство, скорее всего, будет расти быстрее, чем доход самого талантливого и усердного человека, который каждый день ходит на работу и создаёт реальный продукт. Деньги, которые работают, обгоняют людей, которые работают.
Урок каторжника Вотрена
Если эту формулу ничем не сдерживать, богатство постепенно собирается в руках узкого круга людей, передаётся по наследству, и общество расслаивается.
Именно так жил XIX век, и лучше любых графиков его описал Бальзак. В романе «Отец Горио» беглый каторжник Вотрен даёт молодому честолюбцу Растиньяку циничный урок. Учиться, говорит он, бессмысленно: даже блестящая карьера юриста принесёт тебе к старости меньше, чем выгодная женитьба на наследнице с приданым в миллион франков. Пикетти пересчитал цифры Вотрена и пришёл к выводу: в мире Бальзака каторжник был прав.
Талант и труд, конечно, кое-что значили. Но решало всё равно наследство.
И сегодня мы, похоже, медленно возвращаемся в этот мир.
Гамбургер — не актив
Чтобы увидеть, как формула работает прямо сейчас, нужно разделить рост цен на два вида.
Первый — потребительская инфляция: еда, одежда, электроника. Благодаря роботам и глобализации эти вещи остаются доступными. Огромный телевизор, кроссовки или гамбургер сегодня может позволить себе почти любой работающий человек.
Второй — рост цен активов: земли, квартир, акций. Они живут по формуле r.
Разница между ними кажется небольшой, но время превращает её в пропасть. Всё дело в сложном проценте: каждый год прирост начисляется уже на выросшую сумму.
Проведём простой расчёт в духе знаменитого «индекса Биг-Мака», которым экономисты сравнивают цены по всему миру.
Допустим, потребительские цены растут на 2% в год, а жильё — на 6%. Разница всего в четыре процентных пункта. Что будет через 50 лет?
Потребительские цены вырастут в 1,02⁵⁰ ≈ 2,7 раза. Жильё подорожает в 1,06⁵⁰ ≈ 18 раз.
Возьмём гамбургер, который полвека назад стоил 3 доллара. Если он дорожал вместе с обычными ценами, сегодня он стоит около 8 долларов. Но если бы он дорожал как жильё, за тот же самый бургер пришлось бы отдать около 55 долларов.
А ведь зарплаты растут примерно со скоростью экономики, то есть ближе к первой цифре, чем ко второй. Вот и вся загадка: гамбургер нам по-прежнему по карману, а квартира — уже нет.
Гамбургер — это не актив. Вы его съели, и деньги исчезли. А квадратный метр — актив, и он растёт по своим законам, отрываясь от зарплат всё дальше с каждым годом.
Кстати, экономист Мэтью Рогнли, изучив семь развитых экономик, показал, что рост доли доходов капитала после 1948 года связан главным образом с жильём. Так что дело не в абстрактных биржах, а в самом земном вопросе — где жить.
Вот почему наши родители и деды могли рассчитывать на понятную перспективу получить или купить жильё, а их внуки берут ипотеку на тридцать лет или всю жизнь платят арендодателю.
Соперник, которого боялись
Но в XX веке формула вдруг дала сбой. С 1914 по 1970-е годы неравенство на Западе резко сократилось, а средний класс рос как на дрожжах. Почему?
Сам Пикетти называет прежде всего две мировые войны, Великую депрессию и инфляцию, которые разрушили старые состояния, а также высокие налоги, введённые, чтобы платить за войну. Но многие историки и экономисты указывают на ещё один фактор: страх перед альтернативой.
Этот страх появился раньше Советского Союза. Ещё в 1880-х годах Бисмарк ввёл в Германии социальное страхование, не скрывая, что хочет выбить почву из-под социалистов. А в 1919 году, когда по Европе прокатилась волна революций, а в России победили большевики, была создана Международная организация труда. Её устав начинается с мысли о том, что социальная несправедливость угрожает миру и согласию.
С появлением СССР этот страх обрёл лицо. После войны Советский Союз выглядел грозным соперником: он победил в Великой Отечественной войне, создал атомную бомбу, первым запустил спутник и человека в космос. Миллионы рабочих на Западе смотрели на него как на возможную альтернативу. И элиты делились: социальные гарантии, сильные профсоюзы, доступное образование. При Эйзенхауэре верхняя предельная ставка налога в США доходила до 91% (её платили с части дохода выше порога), в Великобритании превышала 90%.
Но противовес слабел постепенно. В 1970-е советская экономика вступила в застой и перестала пугать. В 1980-е Тэтчер и Рейган начали снижать налоги и ломать профсоюзы: при Рейгане верхняя ставка упала с 70% до 28%. Советский Союз ещё существовал, но его уже не боялись.
А после 1991 года альтернатива исчезла совсем. Заговорили о «конце истории». Капитал получил весь мир: новые рынки, дешёвый труд, свободу уходить туда, где налоги ниже. Оглядываться стало не на кого.
Конечно, это не единственная причина. Экономисты называют и глобализацию, и автоматизацию, и кризис 1970-х. Но трудно не заметить: пока у капитализма был сильный соперник, с работниками приходилось считаться. Когда соперник ослаб, считаться перестали. Когда исчез, перестали даже делать вид.
Капитал без границ
Можно ли исправить это сегодня? Кажется, рецепт из прошлого понятен: поднять налоги для сверхбогатых и перераспределить блага. Но мы живём в эпоху глобального и цифрового капитала.
Во Франции попытались ввести налог 75% на доходы свыше миллиона евро. Конституционный совет его отменил, и в 2013–2014 годах вместо него действовал временный сбор с компаний, плативших такие вознаграждения. Собрали немного, а несколько громких имён, включая Жерара Депардьё, демонстративно сменили страну проживания. Одной стране справиться с капиталом, который может переехать одним нажатием кнопки, очень трудно.
Страны выбрали разные пути. США и Великобритания сделали ставку на низкие налоги на капитал и получили одни из самых высоких среди развитых стран разрывы между верхним одним процентом и всеми остальными. Скандинавы держат оборону за счёт высоких налогов и сильного социального государства, но и они постоянно ищут баланс, чтобы капитал не ушёл.
А технологии добавляют новый поворот. Автоматизация и искусственный интеллект делают владельцев цифровых платформ ещё богаче, а многие профессии — менее востребованными. Формула r получает новый двигатель.
Баланс для землян
Кризис доступности жилья, закредитованность, тающие перспективы среднего класса — это не случайный сбой. Это поведение системы, которая не встречает сопротивления.
В XX веке баланс держался на противостоянии двух миров. Но возвращаться к холодной войне ради налоговых ставок — сомнительный рецепт. Есть и другой путь.
В 2021 году больше 130 стран договорились о глобальном минимальном налоге в 15% для крупных международных корпораций. С 2024 года его начали применять там, где он принят. Исполнение идёт трудно, и не все крупные игроки готовы его выполнять. Но сам факт важен: впервые страны попытались вместе договориться о правилах для капитала, который не знает границ.
Капитал давно стал глобальным. Возможно, следующий шаг — чтобы глобальными стали и правила. Не страх перед соперником, а договорённость между теми, кто живёт на одной планете.
Тогда формула r > g, может быть, однажды встретит противовес, которого у неё ещё не было: не врага, а общий здравый смысл землян.
Источники
1. Тома Пикетти, «Капитал в XXI веке»; Thomas Piketty, "Putting Distribution Back at the Center of Economics" (2015): https://www.aeaweb.org/articles?id=10.1257%2Fjep.29.1.67
2. Matthew Rognlie, "Deciphering the Fall and Rise in the Net Capital Share" (Brookings, 2015): https://www.brookings.edu/articles/deciphering-the-fall-and-...
3. Международная организация труда, преамбула Устава МОТ: https://www.ilo.org/node/369026
4. IRS, история ставок федерального подоходного налога США: https://apps.irs.gov/app/understandingTaxes/teacher/whys_thm...
5. Закон Франции о временном сборе с высоких вознаграждений (2013–2014): https://www.legifrance.gouv.fr/loda/article_lc/LEGIARTI00002...
6. OECD, Global Minimum Tax: https://www.oecd.org/en/topics/global-minimum-tax.html
Мы научились расщеплять атом, строить ядерные реакторы и водить сквозь арктические льды атомные ледоколы. Мирный атом стал привычной технологией, которая двигает промышленность и логистику. Но перед наукой стоит задача куда более дерзкая — перейти от деления ядер к их слиянию. Не разбивать атом, а соединять. Поймать в ловушку рукотворное солнце.
И у этой ловушки удивительная форма. Бублик.
Форма, которую рисовали тысячелетиями
Люди всегда любили круги, петли и кольца. Узор из пересекающихся окружностей, который сегодня называют «Цветком Жизни», можно найти на колонне храма Осириса в египетском Абидосе. В Пекине, в Запретном городе, похожий орнамент украшает резной шар под лапой каменного льва-хранителя. Встречается он и в древней Месопотамии. А в Европе эпохи Возрождения его чертил в своих тетрадях Леонардо да Винчи.
1. Шотландия, 2. Израиль, 3.Китай, 4.Турция, 5.Египет,6. Индия, 7. Германия, 8. Больгария, 9.Швеция,10.Франция, 11.Чехия, 12.Греция.
Совпадение ли это? Может быть. А может быть, люди всегда интуитивно чувствовали в кольце что-то главное — форму, в которой движение не кончается. Древние мастера рисовали её как символ вечности. Физики XX века пришли к ней через уравнения. И оказалось, что кольцо — не просто красивая форма, а та самая, в которой можно удержать звезду.
Что такое тор и почему природа его любит
Тор — это то, что получится, если взять окружность и прокрутить её вокруг оси, которая лежит рядом. Бублик, спасательный круг, обручальное кольцо — всё это торы.
Природа выбирает эту форму удивительно часто. И почти всегда там, где что-то движется по кругу и возвращается само в себя.
Кольцо дыма, которое выпускает курильщик или вулкан, — тор: воздух в нём закручен и бежит по кругу, поэтому кольцо долго держит форму. Дельфины умеют выпускать такие кольца из пузырей и играть с ними.
Вокруг Земли висят радиационные пояса — огромные бублики из заряженных частиц, которые магнитное поле планеты держит в ловушке.
А возле Юпитера есть настоящий плазменный тор. Вулканы его спутника Ио выбрасывают вещество, оно превращается в плазму, и магнитное поле Юпитера удерживает её гигантским светящимся кольцом вокруг планеты. По сути, это природная магнитная ловушка для плазмы — та самая задача, которую предстояло решить физикам.
Где что-то течёт без начала и конца, там появляется кольцо. Поэтому неудивительно, что физики, искавшие способ запереть звезду, пришли к той же форме.
Задача, от которой плавится всё
Чтобы запустить термоядерную реакцию — слить ядра водорода и получить колоссальную энергию, — вещество нужно разогреть примерно до ста миллионов градусов. Это в несколько раз горячее, чем в ядре Солнца, где около пятнадцати миллионов.
Почему нужно горячее, чем на Солнце? Солнцу помогает гигантское давление его собственной гравитации. У нас на Земле такого пресса нет, поэтому недостающее приходится добирать температурой.
И сразу встаёт вопрос: в чём держать такую плазму? Ни один материал на Земле не выдержит прикосновения — металл и керамика испарятся мгновенно.
Сахаров и Тамм
Молодой физик Андрей Сахаров (слева) и академик Игорь Курчатов. Начало 1950-х годов.
В начале 1950-х годов молодой физик Андрей Сахаров вместе со своим учителем Игорем Таммом предложил решение. Если никакие стенки не выдержат, плазму нужно подвесить в вакууме и удерживать невидимыми стенами — мощным магнитным полем.
Кстати, о Тамме. Его дед перебрался в Россию из немецкой Тюрингии, а сама фамилия по-эстонски означает «дуб». Человек, который помог приручить звезду, носил имя самого крепкого дерева.
Почему именно бублик: задача о причёсанном еже
В математике есть теорема с забавным названием — «о причёсывании ежа». Она утверждает: шар, покрытый волосами, невозможно гладко причесать. Где-нибудь обязательно останется вихор или проплешина. Проверьте на теннисном мяче с ворсом или на собственной макушке.
А вот бублик причесать можно. Волоски на нём ложатся ровно по кругу, без единого вихра.
С магнитным полем то же самое. Если поле замкнуть на шаре, где-то неизбежно появится «вихор», через который плазма вырвется наружу. В прямой трубе плазма уйдёт через концы. А на торе силовые линии бегут по кругу без начала и без конца, и плазме некуда деться.
Так родился токамак — тороидальная камера с магнитными катушками. Советский бублик для звезды.
Т-3: когда Запад не поверил
В 1968 году на советском токамаке Т-3 группа Льва Арцимовича получила плазму с температурой, о которой на Западе тогда и мечтать не могли. Цифрам не поверили: слишком хорошо, чтобы быть правдой.
И тогда случилось редкое для холодной войны событие. В Москву прилетели британские физики со своей лазерной аппаратурой, чтобы перемерить всё сами. Они перемерили и подтвердили: советские цифры верны.
После этого мир развернулся. Лаборатории США, Европы и Японии одна за другой переходили на советскую схему. Сегодня токамак — главный мировой стандарт термоядерных исследований. И самый большой термоядерный проект планеты — тоже токамак.
От долей секунды к минутам
Первые токамаки удерживали плазму лишь мгновения. Сегодня счёт идёт на минуты.
Южнокорейский токамак KSTAR, который называют «корейским искусственным солнцем», в 2024 году удерживал плазму с температурой 100 миллионов градусов 48 секунд, а режим улучшенного удержания плазмы — больше ста секунд. В 2025 году китайский EAST и французский WEST удерживали плазму больше тысячи секунд, правда, при более низких температурах.
Работает над термоядом и Россия: в 2021 году в Курчатовском институте запустили модернизированный токамак Т-15МД.
Но сделать последний шаг к термоядерной электростанции не под силу ни одной стране в одиночку.
Проект «Земляне»: ИТЭР
Поэтому знания и технологии со всего мира стекаются на юг Франции, в Кадараш. Там строится ИТЭР — один из самых дорогих и сложных научных проектов в истории.
ИТЭР — не французский, не российский, не американский и не корейский проект. В нём семь участников: Европейский союз, Россия, США, Китай, Индия, Япония и Южная Корея, а за ними стоят больше тридцати стран. В эпоху бесконечных геополитических разломов термоядерная физика остаётся одной из немногих площадок, где человечество продолжает работать вместе.
Контрасты этой установки поражают воображение:
* Плазма разогреется до 150 миллионов градусов — в десять раз горячее центра Солнца.
* Удерживать её будут сверхпроводящие магниты, охлаждённые жидким гелием до −269 °C. В паре метров друг от друга окажутся одно из самых горячих и одно из самых холодных мест во Вселенной.
* Российский вклад: российские инженеры изготовили и поставили одну из полоидальных магнитных катушек, сверхпроводники и системы нагрева плазмы.
Главная цель ИТЭР — показать, что термоядерная реакция может давать в десять раз больше энергии, чем тратится на разогрев плазмы. По нынешнему графику первые научные эксперименты на установке начнутся в 2030-х.
Что даст укрощённая звезда
Если человечество доведёт термояд до электростанций, изменится многое.
Топливо из моря. Один из компонентов топлива — дейтерий — есть в обычной морской воде. По распространённой оценке, дейтерий из литра воды по энергии сопоставим примерно с тремястами литрами бензина. Второй компонент, тритий, получают из лития.
Безопасность. Взрыв или разгон реакции в таком реакторе невозможны в принципе: при любом сбое плазма остывает за доли секунды, и реакция гаснет сама. Радиоактивные материалы при этом есть, но долгоживущих отходов, которые приходится хранить тысячелетиями, как у обычных АЭС, термояд не оставляет.
Изобилие. Почти неисчерпаемая энергия позволила бы опреснять океанскую воду для засушливых земель и, возможно, когда-нибудь создавать двигатели для дальнего космоса.
Звезда для всех
Советский бублик, которому когда-то не поверили и который перемерили лазерами, стал мировым стандартом. А строят его итоговую версию все вместе.
Может быть, в этом и главный урок термояда: некоторые задачи слишком велики для одной страны.
Каждое утро над всеми странами встаёт одно и то же Солнце. Оно не спрашивает, кто где живёт и на каком языке говорит, и светит всем одинаково. Однажды люди зажгут на Земле свою маленькую звезду. И, может быть, именно она поможет нам почувствовать себя не жителями разделённых территорий, а землянами.
Тогда кольцо замкнётся. От узора на древней колонне, который рисовали как символ вечности, — к звезде, которую человечество зажжёт своими руками.
Психология экзистенциального испуга
Мы живём в точке излома, когда технологический прогресс несётся с такой скоростью, что человеческая психика банально не успевает за ним. Загляните в комментарии под любой новостью про искусственный интеллект — там кипит настоящий, глубокий страх: «Мы потеряем работу», «Алгоритмы нас заменят», «Человеческий труд обесценился».
Если залезть человеку в голову и разобрать этот страх без ярлыков, станет понятно: людям больно не просто от мысли о потере дохода. Боль возникает от потери смыслов и собственной идентичности.
Десятилетиями нам твердили: автоматизация заберёт унылый физический труд, а человек останется творцом и мыслителем. И вдруг ИИ ворвался ровно в ту сферу, которую мы считали своей незыблемой монополией. Художники и иллюстраторы видят, как нейросеть за секунды генерирует живопись; бухгалтеры и финансовые аналитики наблюдают, как алгоритм сводит сложнейшие балансы; копирайтеры, маркетологи, переводчики, юристы и программисты с тревогой осознают, что навыки, на шлифовку которых ушли годы, алгоритм выдаёт по нажатию кнопки.
Человек задаётся тяжелейшим вопросом: «Кто я такой, если машина делает моё умственное ремесло быстрее?»
Это нормальная реакция. Наше сознание сформировано категориями прошлого века, а мир меняется прямо на глазах. Нам кажется, что такой масштабный шок — удел исключительно нашего времени и ничего подобного человечество никогда не проходило.
Проходило. И даже куда глобальнее.
Часть 1: Тысячелетия против столетия
Задумывались ли вы, в чём наша главная привилегия? Мы выросли в эпоху постоянного технического прогресса. Смартфоны, интернет, компьютеры для нас плюс-минус понятны и естественны. Мы привыкли, что мир вокруг обновляется.
А теперь попытайтесь представить, что чувствовали люди на рубеже XIX и XX веков, когда на улицы массово вышли автомобили. Наше сознание сформировано понятиями прошлого века. А их сознание было сформировано не просто прошлым столетием, а тысячелетиями.
Тысячелетиями, от колесниц древнего мира до начала XX века, человек знал мир только таким. Лошадь была не просто транспортом, а каркасом всей цивилизации: логистика, сельское хозяйство, почта, быт, армия. А потом промышленная революция сжала перемены до жизни одного поколения: дед пахал на лошади, внук водил грузовик.
Общество переживало тяжёлый психологический надлом.
Страх перед скоростью. Когда появились первые железные дороги, публика всерьёз опасалась скорости, которая сегодня кажется смешной. Ходили слухи, что от мелькания за окном можно сойти с ума. А викторианские врачи описывали «железнодорожный позвоночник» — загадочную болезнь пассажиров от тряски и крушений.
Страх перед бездушным. В 1865 году британский парламент решил, что самоходная машина опасна сама по себе. Перед ней обязан был идти человек, сначала с красным флагом, а скорость в городе ограничили двумя милями в час, медленнее пешехода. Сегодня это звучит смешно, но тогда это был честный ответ на страх перед новым.
Понадобилось тридцать лет. В 1896 году закон отменили, и автомобилисты отметили это пробегом из Лондона в Брайтон, который проводят до сих пор. А дальше всё пошло своим чередом: дороги, знаки, правила движения, водительские права. Люди не перестали бояться машин в один день. Они научились с ними жить.
С искусственным интеллектом мы стоим на той же первой ступеньке. Разница лишь в скорости: тогда на привыкание ушло поколение, а ИИ ворвался в нашу жизнь почти мгновенно. Мы ещё не знаем, как с ним жить, так же как люди XIX века не знали, как жить с автомобилем. Но правила появятся. Наше дело — их выработать.
Часть 2: Политический, экономический и военный слом эпохи
Когда конную эпоху сменил двигатель внутреннего сгорания, рухнул не просто извоз. Мотор перекроил планету гораздо масштабнее, чем мы привыкли думать.
Он поменял не только профессии и армию — он переписал мировую экономику и глобальную политику. Весь XX век отношения между государствами, международные союзы, дипломатические стратегии и причины войн выстраивались вокруг нефти и газа. Контроль над топливными ресурсами стал главным фактором мировой силы. В небытие ушли сотни ремёсел, но появились глобальные нефтегазовые, автомобильные и авиационные индустрии.
Военный масштаб: драма «Последней бригады»
Если экономика перестраивалась годами, то для армий отказ от лошади стал колоссальным шоком. Кавалерия выстраивалась тысячелетиями. Это был цвет нации, элита и символ многовековой офицерской чести.
Первая мировая ещё начиналась с кавалерийских атак. Вторую назвали войной моторов. Между ними прошло всего двадцать лет.
Чтобы понять, что люди испытывали на самом деле, достаточно вспомнить знаменитую Сомюрскую кавалерийскую школу. Её курсанты, воспитанные на эстетике благородного коня, в июне 1940 года почти без брони держали мосты через Луару. Морис Дрюон* был среди них и позже написал об этом роман «Последняя бригада».
Для людей такой закалки пересесть с коня в тесную, грохочущую железную коробку казалось падением достоинства. Но история на Луаре не закончилась. Выпускник и преподаватель Сомюра Филипп Леклерк, кавалерист до мозга костей, в 1944 году привёл 2-ю бронетанковую дивизию в освобождённый Париж; сегодня его именем назван главный танк Франции. А школа так и осталась кавалерийской — она готовит офицеров-танкистов, а знаменитый Чёрный кадр, корпус наездников, существует до сих пор.
Танки не убили воинскую доблесть и честь — они изменили форму их проявления.
Часть 3: Наш эволюционный рубеж и магия смены поколений
Сегодня мы стоим на таком же витке эволюции. За жизнь одного поколения мы переходим от привычного уклада к цифровизации, роботизации и искусственному интеллекту.
ИИ и цифровизация точно так же поменяют всё — от повседневной экономики до мировой политики, международных отношений и характера будущих конфликтов. Новым стратегическим ресурсом становятся не нефтяные скважины, а вычислительные мощности, данные и алгоритмы.
Да, нам тяжело и страшно. Нам кажется, что ИИ заберёт работу у дизайнеров, художников, бухгалтеров и копирайтеров. Но история учит главному: прогресс не уничтожает человеческий труд — он забирает рутину и выталкивает человека на ступеньку выше.
Посмотрите на детей, которые рождаются прямо сейчас. Пятилетний ребёнок уже разговаривает с голосовым помощником как с чем-то обыденным. Для него это не чудо, а среда обитания.
Пройдёт двадцать лет, и эти дети вырастут с совершенно иным менталитетом, свободным от наших фобий. Они не будут бояться ИИ — они будут с его помощью создавать новые миры.
Представьте, что человека из XIX века мгновенно перенесли в современный мегаполис с его развязками, реактивной авиацией и смартфонами. Он потеряется. А для нас этот мир понятен и естественен. Так же пролетит и следующая трансформация: мы не успеем заметить, как пугающий сегодня футуризм станет простым бытом.
Заключение: эволюция инструментов и ответственность человека
Вся история человечества — это история инструментов, которыми мы строили свой мир.
От первого оттёсанного каменного топора до ткацкого станка, печатного пресса Гутенберга, фотоаппарата, парового двигателя и компьютера. Каждый новый инструмент вызывал волны страха. Каждый раз люди теряли налаженное дело, работу и привычный уклад. Переписчики книг сетовали на печатный станок, ткачи ломали машины, а портретисты боялись фотографии.
Каждая из этих трансформаций в долгой перспективе делала жизнь человека проще, безопаснее и длиннее. Но скажем честно: страх перед переменами не безоснователен. Во время промышленной революции британские фабрики производили всё больше, а зарплаты рабочих десятилетиями почти не росли. Историки называют это «паузой Энгельса». Для человечества прогресс был благом, для целого поколения — тяжёлым временем. Ямщик и конезаводчик переживали автомобиль совсем не так, как те, кто строил первые гаражи.
Легко не будет, и многие пострадают. Поэтому наша задача не только научиться жить с ИИ. Имея за плечами весь опыт прошлых переломов, мы впервые можем заранее подумать о тех, кто окажется в его середине: как переучить, как поддержать, как не бросить. Раньше человечество так не умело. Теперь у нас нет оправдания.
Любой инструмент нейтрален. Лучший пример — атом. Одна и та же сила в 1945 году стёрла Хиросиму, а через девять лет, в 1954-м, в Обнинске заработала первая в мире АЭС, давшая ток в энергосеть. Не атом решал, разрушать или созидать. Решали люди. Так и с ИИ: в руках мастера он будет лечить, открывать и создавать, в руках разрушителя — нести хаос.
Вся наша история учит одному: сталкиваясь с новым инструментом, человек приспосабливался. К печатному станку и паровозу, к электричеству и автомобилю, даже к атому. Так стоит ли бояться ИИ? Страх понятен: мы на первой ступеньке, и всё новое пугает. Но оглянитесь назад. Это всего лишь инструмент, и завтра он станет такой же обыденностью, как свет, который загорается от щелчка выключателя.
В этом и заключается наша главная ответственность — научиться правильно пользоваться новым, грандиозным инструментом. Выработать правила, сохранить смыслы и остаться людьми. За ночью неизменно наступает утро, и завтрашний день станет лучше — потому что построим его мы сами.
* Любопытная деталь для русского читателя: отец Мориса Дрюона, актёр Лазарь Кессель, родился в Оренбурге и в 1908 году уехал с семьёй во Францию. Дядя писателя, Жозеф Кессель, тоже провёл детство в Оренбурге, а в 1943 году вместе с племянником написал слова «Песни партизан», ставшей гимном французского Сопротивления. В 2003 году, в 85 лет, Дрюон приехал на родину отца. А его «Проклятых королей» в СССР покупали за сданную макулатуру.
Вчера в нашей центральной больнице случился небывалый скандал.
Ведущий хирург только что завершил уникальную пятичасовую операцию. Работал высокоточный робот-манипулятор, микроразрезы контролировала нейросеть, а томограф в реальном времени строил 3D-модель органа. Пациент спасён, пульс ровный, родные в слезах счастья.
И тут в операционную врывается Гражданин Бдительный. Глаза горят, в руках — свёрнутая в трубочку газета.
— Запретить! — кричит он. — Это не считается! Хирург ненастоящий!
— Позвольте, — опешил главный врач, — но ведь пациент жив и здоров!
— Не имеет значения! — чеканит Бдительный. — Он же пользовался приборами и алгоритмами! Настоящий хирург должен на глазок, подорожником и ржавым скальпелем! А это обман и читерство!
— Но какие у вас доказательства? — удивлённо спрашивает консилиум.
— Чуйка! — гордо отвечает Гражданин. — У меня огромная насмотренность на операции! Я так чувствую!
Консилиум переглянулся, вызвал санитаров и аккуратно вывел эксперта под белы ручки.
Парадокс нашего времени: прогресс шагает семимильными шагами, а охотники на ведьм остаются всё теми же.
Сегодня такие «эксперты» приходят не в операционные, а в комментарии. Видят материал, где автор проработал источники, выстроил логику и проверил каждую цифру, — и тут же поднимают крик: «Нейросеть! Спасайся, кто может!»
А что, собственно, в этом страшного? Автор сегодня работает с поиском, архивами, электронными библиотеками, редакторами — в том числе и с нейросетями. Так же, как хирург работает с роботом и томографом. Инструмент не делает операцию за врача: решения принимает человек, и отвечает за результат тоже он.
Но самое прекрасное случилось дальше. Бдительный гражданин принёс в доказательство ответ одной нейросети. Модератор парировал ответом другой. И две машины с серьёзным видом спорили о том, писала ли текст машина.
Вот она, примета нашего времени: люди всё чаще спрашивают не «правда ли это?», а «кто это написал?». А ведь главный вопрос остался прежним. Проверьте факты. Нашли ошибку — покажите, исправим и скажем спасибо. Есть аргумент — давайте спорить. А «я так чувствую» — это не аргумент, это настроение.
Гусиные перья сменились шариковыми ручками, печатные машинки — компьютерами, скальпели — лазерами. Меняются инструменты, меняются эпохи. Не меняются только люди, которые путают личную «чуйку» с аргументами, а прогресс — с заговором.
А всем здравым, открытым миру людям желаем только хороших новостей и проверенных, интересных фактов!
Из цикла о необычных отечественных технологиях
Представьте подводную лодку длиной 360 метров и шириной 70. Это вдвое длиннее и втрое шире легендарной «Акулы», самой большой подлодки из когда-либо построенных. Внутри — ни одной ракеты, ни одной торпеды. Только газ: 180 тысяч кубометров сжиженного природного газа, которые она должна везти под арктическим льдом круглый год.
Это «Пилигрим» — проект атомного подводного газовоза петербургского конструкторского бюро «Малахит». Его впервые показали публике в 2023 году на Международном военно-морском салоне. Идею поддержал Курчатовский институт, с «Газпромом» подписан договор о проработке проекта, а в 2025 году президент назвал подводные газовозы перспективным направлением. Сейчас судно проектируется.
Звучит как фантастика. Но у этого проекта очень земная родословная.
Атом, который пошёл в мирную жизнь
В середине XX века атомное оружие создавали обе сверхдержавы. Но если посмотреть, где атом впервые заработал в мирной жизни, обнаруживается любопытная закономерность.
В 1954 году в Обнинске дала ток в сеть первая в мире атомная электростанция.
В 1957 году на воду спустили «Ленин» — первое в мире надводное судно с атомной установкой. И это был не крейсер, а ледокол.
Затем СССР вывел на орбиту больше тридцати космических реакторов. США за всю историю запустили один.
Сегодня Россия — единственная страна в мире с атомным ледокольным флотом. И единственная, у которой работает плавучая атомная станция.
Мы не были единственными, кто думал о мирном атоме. Но мы раньше и последовательнее других повели его туда, где жить и работать труднее всего, — на Север.
Американцы посчитали первыми
Справедливости ради: сама идея возить грузы под ледяным панцирем не нова. Ещё в 1970–80-х годах, на волне энергетического кризиса, американская корпорация General Dynamics — та самая, что строила атомные подлодки для ВМС США, — прорабатывала проект подводного танкера для Арктики. Рисовали и в Европе: футуристические подводные супертанкеры появлялись на страницах научно-популярных журналов.
Дальше чертежей дело не пошло. И причины были вполне трезвые.
У Запада был опыт гражданских атомных судов: американская «Саванна» и немецкий «Отто Ган». Оба оказались коммерчески невыгодными. «Саванну» вывели из эксплуатации в 1972 году, а «Отто Гану» в конце 1970-х поставили обычный дизель. Частному бизнесу атомный флот с окупаемостью в десятилетия показался слишком рискованным. А главное — у них не было того, без чего в Арктике не работает ничто: ледокольного флота, северных портов и целой системы обслуживания атомных судов во льдах.
У России всё это есть.
Северный код
Для России Арктика никогда не была экзотикой. Задолго до навигаторов и спутников поморы строили кочи — деревянные суда с округлым корпусом, которые сжимающиеся льды не раздавливали, а выталкивали наверх.
На арктической карте — имена людей, которые прошли её первыми: Семён Дежнёв, датчанин на русской службе Витус Беринг, братья Лаптевы, Семён Челюскин. Позже — Георгий Седов, Отто Шмидт, Иван Папанин.
Мы веками учились жить и ходить среди льда. И когда в руках инженеров оказался атом, его закономерно повели туда, где тяжелее всего. Атомный ледокол — в каком-то смысле поморский коч, у которого вместо паруса появился реактор.
Севморпуть: дорога, которая держится на атоме
Северный морской путь — кратчайший морской маршрут между Европой и Азией. Но зимой в его восточной части без атомных ледоколов навигация практически невозможна. А атомные ледоколы есть только у России.
Вокруг этой дороги постепенно выросла целая атомная инфраструктура.
С 2019 года в чукотском Певеке работает «Академик Ломоносов» — единственная в мире действующая плавучая атомная станция. Её построили на верфи, привели морем туда, где своей энергии нет, и теперь она снабжает теплом и светом город и горнодобывающий район.
На этот фундамент и ложится «Пилигрим».
Зачем нырять под лёд
Сегодня газ с арктических месторождений вывозят ледокольные танкеры. Зимой они медленно пробиваются через тяжёлые льды, и рейс по Северному морскому пути занимает около двадцати суток.
Идея «Пилигрима» простая: зачем ломать лёд, если можно пройти под ним? Под водой нет торосов и штормов. По расчётам разработчиков, подводный газовоз на скорости до 17 узлов пройдёт маршрут примерно за 12 суток. Каждое судно сможет сделать почти вдвое больше рейсов.
Идти он должен не по мелководной трассе вдоль побережья, а высокоширотным маршрутом, севернее островов, где глубины позволяют пройти под водой.
И здесь инженерам есть на что опереться. Подлёдное плавание для российского подводного флота — давно отработанная практика: лодки годами ходят под арктическим льдом, а при необходимости могут всплыть, проломив его рубкой. Этот опыт теперь предлагают перевести в мирную экономику.
Масштаб
Чтобы представить размер:
«Акула», советская подлодка проекта 941, вошла в Книгу рекордов Гиннесса как самая большая подводная лодка в мире: длина — 172 метра, ширина — 23.
«Пилигрим»: длина 360 метров, ширина 70. Вдвое длиннее и втрое шире. По площади — примерно три с половиной футбольных поля. Экипаж — всего 25–28 человек.
Сердцем судна, по проекту, станут три реактора РИТМ-200. Это не чертёж из будущего, а серийная установка: такие реакторы уже работают на новейших ледоколах «Арктика», «Сибирь», «Урал» и «Якутия». Правда, приспособить надводный реактор к подводному судну — отдельная инженерная задача.
Впереди много работы
Скептики задают серьёзные вопросы, и честно будет их назвать. Подлодок такого размера никто никогда не строил. Мембранные танки для сжиженного газа — технология, которой у России пока нет. Российские верфи загружены заказами на годы вперёд. Нужны новые порты, а для гражданского атомного подводного флота придётся создавать и международную правовую базу.
Скептики, конечно, скажут: всё это пока на бумаге.
И будут правы. Но на бумаге когда-то было всё.
В 1920 году Герберт Уэллс, автор «Войны миров» и «Машины времени», приехал в разорённую войной Россию и услышал о плане электрификации всей страны. Вернувшись домой, он назвал собеседника «кремлёвским мечтателем» и признался, что ни в каком волшебном зеркале не может увидеть эту Россию будущего. Великий фантаст не поверил в мечту, которая сбылась примерно через десять лет.
Потом были атомная станция, которая даст ток в обычные дома, ракета, способная вывести на орбиту спутник, человек в космосе. Каждая из этих идей в своё время казалась слишком дерзкой.
Не каждый дерзкий проект доходит до металла. Какие-то остаются в архивах, какие-то опережают своё время. Но страна, которая перестаёт замахиваться на невозможное, перестаёт и совершать прорывы.
Смелость города берёт. А иногда — и арктические льды.
И сама логика проекта понятна:
Обнинск → ледокол «Ленин» → космические реакторы → плавучая станция в Певеке → космический буксир «Зевс» → подводный газовоз «Пилигрим».
Это одна линия: атом, который учили работать всё дальше от больших городов — во льдах, в космосе, а теперь и под водой.
Представьте себе 1890-е годы. Никакого пластика в океане, никаких озоновых дыр. Живи и радуйся! Но городам конца XIX века было не до радости. Их душила проблема, о которой в учебниках истории пишут стыдливо мало: лошадиный навоз.
Только нужды одного Нью-Йорка каждый день обслуживало более ста тысяч лошадей. И каждая из них вносила свой «органический вклад» в городскую среду. Навоз вывозили на пустыри, где вырастали целые горы, над ними роились тучи мух, а летом улицы источали такой аромат, что лошадь всерьёз считали одной из главных угроз общественному здоровью.
Говорят, в 1894 году лондонская The Times предрекла: через пятьдесят лет каждую улицу Лондона завалит навозом на девять футов. Лондонцы мысленно уже прикидывали, хватит ли стремянки до окна второго этажа.
Спаситель с конвейера
В октябре 1908 года Генри Форд представил Model T — первый по-настоящему массовый автомобиль. А через пять лет запустил сборочный конвейер, и машина стала доступна среднему американцу.
Автомобиль встречали как избавителя. Никакого навоза, никаких мух! Газеты и энтузиасты прогресса уверяли, что выхлоп — пустяк по сравнению с тем, чем дышали города. За пару десятилетий лошади почти исчезли с улиц. Человечество облегчённо вздохнуло: прогресс победил грязь раз и навсегда.
Учёный, которого никто не услышал
А теперь самое интересное. В 1896 году, в самый разгар навозной паники, шведский химик Сванте Аррениус рассчитал, как углекислый газ влияет на температуру Земли. А вскоре сделал вывод: если человечество будет и дальше сжигать уголь, планета станет теплее.
Самое трогательное, что сам Аррениус этому скорее радовался. Он полагал, что потомки будут жить в мягком климате и собирать богатые урожаи. Учёный, который нашёл проблему и сам же объявил её подарком, — с этого начинаются лучшие грабли.
Впрочем, его всё равно никто не слушал. Впереди был век нефти, автомобилей и миллиардов. Какое там потепление, когда на кону такие деньги?
Вспомнили, когда понадобилось
Прошло сто лет. Навоз с улиц исчез, зато мы получили смог, пробки и парниковый эффект.
Не будем строить иллюзий: Генри Форд продавал автомобили, а не чистые улицы. Рокфеллер продавал нефть, а не здоровье горожан. Навоз просто оказался отличным поводом для рекламы.
Сегодня всё повторяется. Внуки тех самых восторженных журналистов с тем же огнём в глазах провожают двигатель внутреннего сгорания и встречают нового спасителя — электромобиль. И снова, конечно, исключительно ради милых белых медведей.
И вот удивительное совпадение: именно теперь вспомнили о старом шведе. Аррениуса достали с полки, отряхнули и поставили в первый ряд. Измерения, конечно, давно подтверждали, что кривая углекислого газа ползёт вверх. Но громко заговорили об этом, когда у прогресса появились новые деньги: литий, кобальт, субсидии на триллионы.
Никакого выхлопа! Чистое будущее!
Правда, литий для батарей добывают, в том числе выпаривая подземные рассолы в одной из самых засушливых пустынь мира. Кобальт копают в шахтах, к которым у правозащитников немало вопросов. А что делать с миллионами отслуживших батарей, человечество пока решает. Электричество для «чистой» машины где-то тоже вырабатывают, и не всегда на солнце.
Это не значит, что электромобиль — плохая идея. Это значит, что у каждого спасения есть свой счёт, и приходит он позже.
Последние грабли
И напоследок признание. Ту самую цитату из The Times про девять футов навоза никто так и не нашёл в архивах газеты. Похоже, её придумали спустя сто лет, и с тех пор её с умным видом пересказывают в каждой второй статье о прогрессе. Включая, как видите, эту.
Так что главные грабли прогресса вовсе не в навозе и не в выхлопе. Они в том, что человечество слышит только тех учёных, которых сегодня выгодно слышать.
Далеко ходить не нужно: свои Аррениусы есть и сейчас. Американский политолог Теа Риофранкос годами пишет о том, как добыча лития в чилийской пустыне Атакама бьёт по воде и местным общинам. Британский исследователь Гэвин Харпер из Бирмингемского университета предупреждает о будущих горах отработанных батарей, перерабатывать которые в нужных масштабах человечество пока не научилось.
Самое смешное, что оба вовсе не против электромобилей. Они просто напоминают, что у спасения есть счёт. Их вежливо выслушивают, кивают — и слушают вполуха. Хор восторга звучит громче.
А лет через сто, когда на новой повестке заработают все деньги, у прогресса появится очередной спаситель. Тогда нынешних Аррениусов достанут с полки, отряхнут и скажут: «Они же предупреждали!»
И человечество, как всегда, бодро наступит на следующие грабли.
Атом, полярный лёд и спор о том, чья будет Луна
Представим, что однажды космический корабль доставил людей на Луну. Они вышли из посадочного модуля, посмотрели на бескрайнюю серую равнину и увидели Землю, висящую над горизонтом.
Момент, о котором человечество мечтало столетиями!
И вот один из астронавтов задаёт совершенно не романтический вопрос:
— А где у нас здесь розетка?
Шутка шуткой, но именно с этого начинается настоящая история освоения Луны.
Великий Жюль Верн отправлял своих героев к спутнику Земли внутри гигантского снаряда, выпущенного из пушки «Колумбиада». Сегодня мы уже умеем доставлять аппараты к Луне и работать на её поверхности. Но превратить короткую экспедицию в постоянное присутствие — задача совсем другого порядка.
Потому что долететь до Луны — это одно. А вот остаться там, не замёрзнуть, добывать воду, получать кислород и обеспечивать работу оборудования — совсем другое.
И первая проблема, с которой столкнутся колонисты, связана с привычкой, которую мы почти не замечаем: у нас всегда есть тепло, свет и электричество. На Луне такой роскоши нет.
1. Мир, где ночь длится две недели
На Земле ночь — это несколько часов без солнечного света. На Луне светлое и тёмное время суток длится примерно по четырнадцать земных дней. Две недели Солнце палит по поверхности, а затем на две недели наступает полная тьма.
Атмосферы, которая могла бы сгладить перепады, нет. На экваторе днём поверхность раскаляется до +120 °C, а ночью остывает до −170 °C. Водяной лёд на освещённой поверхности не задерживается: он испаряется и уходит в космос. Поэтому лунный грунт почти везде сух, как порох.
Солнечные панели — отличный инструмент, но две недели подряд они выдают ровно ноль ватт. Привезти с Земли аккумуляторы, способные обогревать базу триста пятьдесят часов темноты, — задача непомерно тяжёлая и дорогая: их масса съест грузоподъёмность целых ракет.
Правда, у Луны есть уникальное исключение — её полюса.
Ось вращения Луны наклонена всего на полтора градуса, поэтому Солнце на полюсах скользит у самого горизонта. На возвышенностях свет горит почти непрерывно, а на дно глубоких полярных кратеров солнечный луч не заглядывал миллиарды лет.
В этих «ловушках вечной тьмы» царит холод до −240 °C — холоднее, чем на Плутоне. Именно там сохранился древний водяной лёд, принесённый в том числе кометами.
Вода на Луне — это не просто возможность наполнить стакан. Из неё получают кислород для дыхания и водородно-кислородное топливо для ракет. Но чтобы растопить лёд при −240 °C и пережить двухнедельную ночь, нужна колоссальная непрерывная энергия.
Как охладить реактор в пустоте?
Для выживания и работы полярной базы нужен атом. Атомная станция работает ночью, в мороз и буран. На Луне компактная ядерная установка — единственный источник гарантированной энергии большой мощности.
Но космос приготовил инженерам сложнейшую задачу: как охладить реактор в вакууме?
На Земле лишнее тепло сбрасывают водой или воздухом через градирни. В космосе нет ни воздуха, ни рек. Тепло можно сбросить только излучением. Если делать радиаторы из обычных металлических труб, для реактора мегаваттного класса понадобятся огромные и тяжёлые панели.
Поэтому российские учёные из Центра Келдыша работают над смелой концепцией — капельным холодильником-излучателем.
Вместо труб горячий теплоноситель выбрасывается прямо в вакуум потоком из миллиардов мельчайших капель. Летя сквозь пустоту, капли отдают тепло в чёрную бездну, а на другом конце установки сборник ловит их и возвращает в контур. За этим фантастическим зрелищем стоит суровая стендовая отработка.
3. От трёх киловатт до энергетики нового масштаба
Скептики часто вспоминают советские космические реакторы «Бук» и «Топаз». И правда, реакторы в космос запускали ещё в СССР. Но сравнивать их с современными разработками — всё равно что путать сопло бытового огнетушителя с маршевым реактивным двигателем.
Советский «Бук», летавший с 1970-х, выдавал около трёх киловатт электроэнергии. Этого хватало, чтобы питать один радар морской разведки. Батарейка для конкретного прибора.
Современная космическая атомная энергетика — это уже мегаваттный класс: тысяча киловатт и выше. Рост мощности в сотни раз. Это не «батарейка», а настоящая районная ТЭЦ, способная питать буровые установки, жилые модули и плавильные печи.
Кто впереди и у кого какие козыри?
Сегодня в лунной гонке сформировались два главных центра.
США и программа «Артемида».
Ставка на тяжёлые ракеты и коммерческих партнёров. NASA поставило цель разместить на Луне реактор мощностью около ста киловатт к 2030 году.
Россия и Китай с проектом Международной научной лунной станции.
Совместную базу планируют развернуть в 2030-х. Роли распределены прагматично: Китай силён в робототехнике и автоматических посадках, а Россия берёт на себя главный компонент — атомную энергетику для станции.
Здесь у России есть и собственный козырь. Это «Зевс» — российский ядерный космический буксир, который разрабатывают Центр Келдыша и КБ «Арсенал». Мегаваттный ядерный буксир на электрической тяге — направление, где у России один из самых проработанных проектов в мире.
У «Зевса» две роли.
Первая — транспорт. Ядерный буксир способен возить к Луне десятки тонн оборудования: модули базы, буровые установки, ту же лунную электростанцию. Не одним рискованным рейсом, а регулярно, как грузовое судно по маршруту.
Вторая — технологии. Реактор, который учится годами работать в вакууме, охлаждаться излучением и обходиться без людей, — это ровно то, что нужно станции на лунном полюсе. Всё, что инженеры отрабатывают для «Зевса», становится фундаментом для энергетики будущей базы.
Певек на Луне
У этой идеи уже есть земной прообраз. На Чукотке, в Певеке, работает плавучая атомная станция «Академик Ломоносов». Её построили на верфи, привели морем туда, где своей энергии нет и протянуть линии электропередачи невозможно, и она снабжает теплом и светом целый арктический город.
Лунная станция — та же логика в другом масштабе. Энергию не добывают на месте, её привозят готовой. Отличается лишь «море»: на Чукотку станцию вёл буксир по воде, к Луне её поведёт буксир через космос.
Луна — это первая ступень. Научившись добывать воду, строить модули из реголита и заправлять корабли на месте, человечество получит ключ к поясу астероидов и дальним планетам. А вывод тяжёлой промышленности за пределы Земли может стать одним из способов сохранить природу нашей родной планеты.
6. Чья будет Луна: не грибная поляна, а нефтяная вышка
Колонизация — это не сбор камушков, как грибов в лесу, где завтра на ту же поляну придёт другой грибник. На Луну повезут буровые установки стоимостью в миллиарды, атомные станции и перерабатывающие заводы. Нельзя сегодня пробурить скважину в полярном льду, а завтра обнаружить, что на твою площадку сел сосед и качает твою воду.
Что говорит международное право?
Основа — Договор о космосе 1967 года, подписанный и СССР, и США. Он однозначен: Луна не может принадлежать ни одному государству. Но что делать с тем, что из лунного грунта добыто, — об этом договор молчит. И здесь мир разделился.
Позиция США. В 2015 году Америка приняла закон, по которому добытые в космосе ресурсы принадлежат добывшей их компании. Затем появились Соглашения «Артемиды», к которым присоединились десятки стран. Сама Луна ничья, но вода и металлы, извлечённые из грунта, — собственность добывшего, а вокруг баз объявляются «зоны безопасности». Это похоже на морские нефтяные платформы: океан ничей, но вышка и добытая нефть принадлежат владельцу. Сторонники соглашений подчёркивают, что они открыты для всех и не нарушают договор 1967 года.
Позиция России и Китая. Соглашения они не подписали. Россия считает, что правила добычи в космосе нельзя устанавливать одной стране со своими союзниками, их должны вырабатывать все государства вместе, на площадке ООН.
Третий путь существует на бумаге: Соглашение о Луне 1979 года объявило её ресурсы общим достоянием человечества. Идея красивая, но на практике непонятно, кто станет вкладывать миллиарды, чтобы делить добычу со всеми. Поэтому ни одна ведущая космическая держава его не ратифицировала.
Две модели из земной истории
У человечества уже есть опыт освоения новых земель, и он подсказывает два сценария.
Первый — эпоха Великих географических открытий. Новый Свет делили короны: Испания, Португалия, Англия, Франция. Кто первым ставил форт, тот и диктовал правила. Правда, Америка не была пустой, и освоение обернулось завоеванием. На Луне никого нет, и это наш шанс сделать всё иначе.
Второй — Антарктида. В 1959 году, в разгар холодной войны, СССР и США подписали договор, который заморозил все территориальные претензии и оставил целый континент для мирной науки. Договориться смогли даже противники.
Правила для всех — всеми вместе
Какой станет Луна, пока неизвестно. Но одно кажется очевидным: правила, которые будут действовать для всего человечества, не может написать одна страна для себя и объявить их общими. Сегодня это правила добычи. А кто поручится, что завтра односторонние правила не станут ещё смелее?
У человечества есть площадка, где такие вопросы решают вместе, — ООН. Договор о космосе тоже когда-то родился там. И опыт Антарктиды показывает, что общие правила возможны даже тогда, когда кажется, что договориться нельзя.
Возможно, однажды освоение космоса сделает то, чего не смогли столетия земной истории: мы перестанем делить себя на испанцев и англичан, русских, американцев и китайцев — и станем просто землянами. Тогда Луна действительно будет принадлежать человечеству. Не корпорациям и не коронам, а всем нам.
Свет на тёмной стороне
Жюль Верн отправлял своих героев на Луну пушечным выстрелом. Его фантазия помогла людям представить путешествие, которое в XIX веке казалось невозможным.
Сегодня задача изменилась. Нам недостаточно оставить след ботинка на пыльной равнине. Мы строим технологии, чтобы вернуться туда — и остаться.
Пройдёт время, и однажды кто-то на Земле наведёт телескоп на тонкий серп Луны. Посмотрит на её тёмную, неосвещённую часть — и увидит там огни.
Не отражённый солнечный свет, а свой, рукотворный.
Это будет означать, что человечество впервые зажгло свет в другом мире и не дало ему погаснуть даже двухнедельной ночью.
И тогда, наверное, станет ясно: космическая эпоха по-настоящему началась.
