Серия «Грабли прогресса»

Вчера в нашей центральной больнице случился небывалый скандал.

Ведущий хирург только что завершил уникальную пятичасовую операцию. Работал высокоточный робот-манипулятор, микроразрезы контролировала нейросеть, а томограф в реальном времени строил 3D-модель органа. Пациент спасён, пульс ровный, родные в слезах счастья.

И тут в операционную врывается Гражданин Бдительный. Глаза горят, в руках — свёрнутая в трубочку газета.

— Запретить! — кричит он. — Это не считается! Хирург ненастоящий!

— Позвольте, — опешил главный врач, — но ведь пациент жив и здоров!

— Не имеет значения! — чеканит Бдительный. — Он же пользовался приборами и алгоритмами! Настоящий хирург должен на глазок, подорожником и ржавым скальпелем! А это обман и читерство!

— Но какие у вас доказательства? — удивлённо спрашивает консилиум.

— Чуйка! — гордо отвечает Гражданин. — У меня огромная насмотренность на операции! Я так чувствую!

Консилиум переглянулся, вызвал санитаров и аккуратно вывел эксперта под белы ручки.

Парадокс нашего времени: прогресс шагает семимильными шагами, а охотники на ведьм остаются всё теми же.

Сегодня такие «эксперты» приходят не в операционные, а в комментарии. Видят материал, где автор проработал источники, выстроил логику и проверил каждую цифру, — и тут же поднимают крик: «Нейросеть! Спасайся, кто может!»

А что, собственно, в этом страшного? Автор сегодня работает с поиском, архивами, электронными библиотеками, редакторами — в том числе и с нейросетями. Так же, как хирург работает с роботом и томографом. Инструмент не делает операцию за врача: решения принимает человек, и отвечает за результат тоже он.

Но самое прекрасное случилось дальше. Бдительный гражданин принёс в доказательство ответ одной нейросети. Модератор парировал ответом другой. И две машины с серьёзным видом спорили о том, писала ли текст машина.

Вот она, примета нашего времени: люди всё чаще спрашивают не «правда ли это?», а «кто это написал?». А ведь главный вопрос остался прежним. Проверьте факты. Нашли ошибку — покажите, исправим и скажем спасибо. Есть аргумент — давайте спорить. А «я так чувствую» — это не аргумент, это настроение.

Гусиные перья сменились шариковыми ручками, печатные машинки — компьютерами, скальпели — лазерами. Меняются инструменты, меняются эпохи. Не меняются только люди, которые путают личную «чуйку» с аргументами, а прогресс — с заговором.

А всем здравым, открытым миру людям желаем только хороших новостей и проверенных, интересных фактов!

Представьте себе 1890-е годы. Никакого пластика в океане, никаких озоновых дыр. Живи и радуйся! Но городам конца XIX века было не до радости. Их душила проблема, о которой в учебниках истории пишут стыдливо мало: лошадиный навоз.

Только нужды одного Нью-Йорка каждый день обслуживало более ста тысяч лошадей. И каждая из них вносила свой «органический вклад» в городскую среду. Навоз вывозили на пустыри, где вырастали целые горы, над ними роились тучи мух, а летом улицы источали такой аромат, что лошадь всерьёз считали одной из главных угроз общественному здоровью.

Говорят, в 1894 году лондонская The Times предрекла: через пятьдесят лет каждую улицу Лондона завалит навозом на девять футов. Лондонцы мысленно уже прикидывали, хватит ли стремянки до окна второго этажа.

Спаситель с конвейера

В октябре 1908 года Генри Форд представил Model T — первый по-настоящему массовый автомобиль. А через пять лет запустил сборочный конвейер, и машина стала доступна среднему американцу.

Автомобиль встречали как избавителя. Никакого навоза, никаких мух! Газеты и энтузиасты прогресса уверяли, что выхлоп — пустяк по сравнению с тем, чем дышали города. За пару десятилетий лошади почти исчезли с улиц. Человечество облегчённо вздохнуло: прогресс победил грязь раз и навсегда.

Учёный, которого никто не услышал

А теперь самое интересное. В 1896 году, в самый разгар навозной паники, шведский химик Сванте Аррениус рассчитал, как углекислый газ влияет на температуру Земли. А вскоре сделал вывод: если человечество будет и дальше сжигать уголь, планета станет теплее.

Самое трогательное, что сам Аррениус этому скорее радовался. Он полагал, что потомки будут жить в мягком климате и собирать богатые урожаи. Учёный, который нашёл проблему и сам же объявил её подарком, — с этого начинаются лучшие грабли.

Впрочем, его всё равно никто не слушал. Впереди был век нефти, автомобилей и миллиардов. Какое там потепление, когда на кону такие деньги?

Вспомнили, когда понадобилось

Прошло сто лет. Навоз с улиц исчез, зато мы получили смог, пробки и парниковый эффект.

Не будем строить иллюзий: Генри Форд продавал автомобили, а не чистые улицы. Рокфеллер продавал нефть, а не здоровье горожан. Навоз просто оказался отличным поводом для рекламы.

Сегодня всё повторяется. Внуки тех самых восторженных журналистов с тем же огнём в глазах провожают двигатель внутреннего сгорания и встречают нового спасителя — электромобиль. И снова, конечно, исключительно ради милых белых медведей.

И вот удивительное совпадение: именно теперь вспомнили о старом шведе. Аррениуса достали с полки, отряхнули и поставили в первый ряд. Измерения, конечно, давно подтверждали, что кривая углекислого газа ползёт вверх. Но громко заговорили об этом, когда у прогресса появились новые деньги: литий, кобальт, субсидии на триллионы.

Никакого выхлопа! Чистое будущее!

Правда, литий для батарей добывают, в том числе выпаривая подземные рассолы в одной из самых засушливых пустынь мира. Кобальт копают в шахтах, к которым у правозащитников немало вопросов. А что делать с миллионами отслуживших батарей, человечество пока решает. Электричество для «чистой» машины где-то тоже вырабатывают, и не всегда на солнце.

Это не значит, что электромобиль — плохая идея. Это значит, что у каждого спасения есть свой счёт, и приходит он позже.

Последние грабли

И напоследок признание. Ту самую цитату из The Times про девять футов навоза никто так и не нашёл в архивах газеты. Похоже, её придумали спустя сто лет, и с тех пор её с умным видом пересказывают в каждой второй статье о прогрессе. Включая, как видите, эту.

Так что главные грабли прогресса вовсе не в навозе и не в выхлопе. Они в том, что человечество слышит только тех учёных, которых сегодня выгодно слышать.

Далеко ходить не нужно: свои Аррениусы есть и сейчас. Американский политолог Теа Риофранкос годами пишет о том, как добыча лития в чилийской пустыне Атакама бьёт по воде и местным общинам. Британский исследователь Гэвин Харпер из Бирмингемского университета предупреждает о будущих горах отработанных батарей, перерабатывать которые в нужных масштабах человечество пока не научилось.

Самое смешное, что оба вовсе не против электромобилей. Они просто напоминают, что у спасения есть счёт. Их вежливо выслушивают, кивают — и слушают вполуха. Хор восторга звучит громче.

А лет через сто, когда на новой повестке заработают все деньги, у прогресса появится очередной спаситель. Тогда нынешних Аррениусов достанут с полки, отряхнут и скажут: «Они же предупреждали!»

И человечество, как всегда, бодро наступит на следующие грабли.

Сегодня, 8 октября, исполнилось 157 лет с момента, когда в Австро-Венгрии была выпущена первая в истории почтовая открытка.

Сегодня мы понимаем, насколько элегантной и прозорливой была эта идея.

Венский профессор экономики Иммануил Герман совершил настоящий ментальный прорыв. Пока весь мир веками по инерции запечатывал каждое слово в почтовые конверты и заливал сургучом, он задал один витавший в воздухе гениальный вопрос: зачем платить за конверт и писать три страницы ритуальных реверансов, если нужно просто сообщить родственникам «буду в четверг»?

Но, как это всегда бывает, мысль белой вороны вызвала у почтенной публики искреннее возмущение.

Консервативная пресса и «читатели с высоким мнением» моментально объединились, чтобы заклевать дерзкого новатора. Газеты наперебой писали о «крахе светской морали» и «позоре цивилизации». Острословы уверяли, что открытки — это удел лентяев, а диванные эксперты XIX века с глубокомысленным видом предрекали: «Ни один воспитанный человек не доверит свои мысли карточке, которую может прочитать любой почтальон или кухарка!»

И пока публика увлеченно спорила о крахе устоев, а хейтеры громко кричали, что «всё пропало и ничего не получится», прагматичные люди просто взяли и сделали. Почтовое ведомство тихо оценило масштаб мысли, запустило печать и заработало на этой «нежизнеспособной» задумке миллионы, продав почти три миллиона экземпляров за первые же три месяца.

Прошло полтора века. Почту сменили цифровые сети, но великая традиция — пока одни создают прорывы, а другие шумят, что ничего не выйдет — осталась абсолютно неизменной.