Это авторское эссе о том, как ИИ меняет разработку ПО. И оно не претендует на историчность. Исторические аналогии помогают поставить вопросы, но не доказывают, что события будут развиваться по тому же сценарию.
Всего несколько лет назад ИИ, используемый в разработке ПО, был умным автокомплитом, который дописывал строчку-другую. Сегодня же агенты берут задачу из трекера, читают кодовую базу, пишут фичу, прогоняют тесты и открывают пулл-реквест. Человек только ревьюит результат.
Спорить о том, «заменит ли ИИ программистов», уже поздно и неинтересно. Интересно другое: что именно меняется, кто на этом выигрывает, кто проигрывает и куда всё движется. У истории на этот счёт есть подсказки, и довольно поучительные.
Всё это уже было двести лет назад.
На рубеже XVIII и XIX веков в Англии ткачи, работавшие на ручных станках, были рабочей аристократией: востребованные, хорошо оплачиваемые, уважаемые мастера. Затем пришёл механический ткацкий станок. Всего за пару десятилетий их доходы упали в несколько раз, а ремесло, которому учились годами, обесценилось.
Одной из форм сопротивления стали луддиты (1811–1816). Сегодня их принято считать технофобами, но это упрощение: они протестовали не против машин как таковых, а против того, что машины использовались для снижения оплаты и статуса квалифицированного труда. Их не услышали, а движение подавили.
Экономисты называют этот период «паузой Энгельса»: десятилетия, в течение которых производительность стремительно росла, а зарплаты рабочих почти стояли на месте. Выигрыш от технологии в итоге распределился по обществу, но заняло это жизнь целого поколения.
Урок неприятный, но важный: технология выигрывает на длинной дистанции, а люди внутри индустрии могут проиграть на короткой. И от выбора стратегии зависит, окажетесь вы среди тех, кто поймал волну, или среди тех, кого она накрыла.
От мастерских Бирмингема к indie-командам
Есть у той истории и другая сторона. Промышленная революция — это не только гигантские фабрики Манчестера. Параллельно расцвёл Бирмингем, «мастерская мира», где работали тысячи мелких производств: пуговицы, пряжки, перья для ручек, замки, мелкая металлическая продукция. В Шеффилде независимые мастера держали крошечные мастерские на несколько человек.
Особенно любопытна одна деталь. Паровая машина была дорогой, и мелкий мастер не мог позволить себе собственную. Поэтому появилась модель «помещение и мощность»: владелец здания ставил паровую машину и сдавал мастерам комнаты с подведённым приводом от общего вала. Вы платите за доступ к энергии, а не строите всю инфраструктуру.
Узнаёте? Это облако и API. Сегодня небольшой команде не нужно содержать штат из тридцати человек: она арендует «мощность» в виде моделей, агентов и облачной инфраструктуры и делает продукт втроём.
Так сейчас формируется бум indie-команд. Уже есть соло-разработчики и команды из нескольких человек с выручкой, которой раньше могла похвастаться только компания на сотню сотрудников. Высвобожденные с рынка труда инженеры не обязательно уходят из профессии. Многие открывают свою «мастерскую»: нишевый SaaS, инструмент для узкой отрасли, продукт для конкретного сообщества.
Но и тут история предупреждает: бутылочное горлышко смещается. Когда производить стало легко, трудно стало продавать. В мире indie-команд всё важнее становятся продвижение, каналы продаж, доверие аудитории и понимание своей ниши.
Кризис перепроизводства?
В 1825 году Англия пережила первый в истории кризис перепроизводства. Фабрики стали производить ткань быстрее, чем рынок мог её поглотить.
Нечто похожее мы видим и сейчас. Сделать приложение стало так просто, что рынок заваливает клонами: десятки одинаковых «обёрток» вокруг моделей, тысячи похожих SaaS, в которых различается только лендинг. Когда себестоимость кода стремится к нулю, цена продукта, который держится только на коде, тоже стремится к нулю.
Значит ли это, что цифровые продукты обесценятся? Отчасти да. Произойдёт переоценка: продукт, который можно повторить за выходные, больше не стоит дорого. Деньги уйдут туда, где сохраняется дефицит: уникальные данные, доверие и бренд, сообщество, дистрибуция, глубокая интеграция в реальные процессы и ответственность за результат.
Но есть и противовес: парадокс Джевонса. В 1865 году экономист Уильям Джевонс заметил, что повышение эффективности паровых машин не снизило, а увеличило потребление угля: дешёвая энергия нашла тысячи новых применений. С кодом происходит то же самое. Дешёвая разработка означает, что софт появится там, где раньше он был экономически невыгоден: внутренние инструменты для малого бизнеса, персональные приложения «для одного человека», автоматизация процессов, которые никто не брался автоматизировать.
Поэтому кризис перепроизводства, скорее всего, будет не общим, а избирательным. Он ударит по копиям и пустышкам, но не по продуктам, решающим реальную проблему лучше других.
Что нас ждёт в будущем?
Точных прогнозов не даст никто, но контуры уже видны.
Большие команды станут меньше, маленькие станут сильнее. Порог входа в создание продукта упадёт настолько, что программирование превратится в разновидность грамотности: писать софт (или, точнее, заказывать его у ИИ) будут аналитики, маркетологи, врачи и предприниматели.
Профессия, вероятно, разделится на два полюса. С одной стороны — инженеры сложных систем, отвечающие за надёжность, безопасность и архитектуру там, где ошибка стоит дорого. С другой — «продуктовые ремесленники», современные бирмингемские мастера, которые небольшими командами создают нишевые продукты для своей аудитории.
Самое тяжёлое ждёт середину: тех, чья ценность сводилась к переводу чётко поставленной задачи в код. Именно этот слой работы ИИ забирает первым.
Двести лет назад выиграли не те, кто ломал станки, и не те, кто молча ждал, пока всё само наладится. Выиграли те, кто понял, что станок — это инструмент, арендовал комнату с приводом от парового вала и открыл собственную мастерскую.
Для части разработчиков ИИ может открыть похожую возможность. Но доступ к инструменту ещё не гарантирует спроса на продукт. Сегодня паровой вал проходит через каждый ноутбук. Вопрос — что вы к нему подключите и кому это окажется нужно.
