Сразу проясним: я не сторож, хотя посетители вечно твердят, что иначе и быть не может. Мол, выживший из ума старик Локк, ворчливый смотритель дома с привидениями. Моя официальная должность — егерь в поместье Коэлов. К тому моменту, когда гости понимают, что здесь за «дичь», обычно становится уже слишком поздно.
Те, кто поумнее и готов прислушаться к моим предупреждениям, обычно из вежливости расспрашивают об истории этого места. Но даже им подавай только страшилки: как жертвы вырезали всё семейство Коэлов, про их мстительных призраков, про проклятое хранилище с награбленным золотом. А если кому хочется чего-нибудь погорячее, то вспоминают призрак Элис Коэл, которая якобы соблазняет живых. На самом деле всё это — легенды, которые я легко могу опровергнуть.
Дом Коэлов был построен в 1857 году в четырех милях от маленького городка Индиго в штате Мэн. Заказчиком был Эдвард Коэл, отпрыск одной из богатейших семей штата. Этот трехэтажный готический особняк не строили на костях индейцев, и при его возведении не проводились сатанинские ритуалы. Семья не жила затворниками и уж точно не устраивала здесь кровосмесительные оргии. По сути, единственный раз, когда они все собрались под одной крышей, — это Рождество 1895 года. Тогда в особняке находились не только Эдвард с женой Гертрудой, но и их четверо взрослых детей (Джулиан, Ливия, Руфус и Элис со своими супругами и любовниками), а также внуки — от четырнадцати лет до месяца от роду. Плюс сорок слуг, десять лошадей, восемь гончих и один кот.
За все десятилетия, что дом был заселён, здесь не было ни похищений, ни убийств, ни пыточных подвалов. Коэлов погубил особо смертоносный штамм гриппа зимой того самого 1895 года. Из-за сильнейшего снегопада семья оказалась заперта в особняке на всё время праздников и дольше. Болезнь распространилась мгновенно, и когда метели утихли настолько, что помощь из Индиго смогла пробиться к дому, Коэлы и вся их прислуга были мертвы уже несколько недель. Даже животные сдохли от голода. Трагедия, конечно, но слишком простая завязка для истории о привидениях. Неудивительно, что люди напридумывали кровавых подробностей, чтобы оправдать паранормальщину.
Но вот последний слух, который я могу развеять: в доме Коэлов нет призраков. По крайней мере, в привычном смысле. Это просто дом, и как любой дом, он больше всего на свете хочет, чтобы в нем жили. Но в отличие от других домов, этот пойдет на что угодно, чтобы вернуть своих первых обитателей. И вот тут в игру вступаю я.
Дому Коэлов всегда был нужен егерь. Признаю, на территории поместья почти не осталось дичи, если не считать туристов, которые вечно лезут через забор. Несмотря на все усилия совета Индиго по охране объекта, народ не остановить: ни знаками «вход воспрещен», ни угрозой ареста, ни колючей проволокой, ни даже джунглями из борщевика и сумаха, высаженными вдоль стен. Для чужаков этот дом слишком притягателен — именно этого он и добивается.
Поэтому мэр Индиго начал снова нанимать егерей вскоре после смерти Коэлов. В разное время он платил нищим, сиротам, ветеранам, бывшим уголовникам, отставным смотрителям маяков и прочим одиночкам, чтобы те жили на территории и присматривали за порядком. Обязанности были и остаются обманчиво простыми: дать нарушителям последний шанс повернуть назад, а если не выйдет — прибраться.
Я живу в лачуге в сотне ярдов от ворот. Благодаря туристическим деньгам Индиго здесь установлена целая сеть камер, следящих за территорией и коридорами дома. Как только очередной искатель приключений перемахивает через стену, я уже наготове — предлагаю чашку кофе и по-хорошему предупреждаю. Кем бы они ни были — туристами, грабителями, охотниками за привидениями или ютуберами — я никогда не лезу на рожон. Веду себя приветливо, делюсь информацией и, хоть они и нарушают закон, всегда обещаю, что копов вызывать не буду. Да и местной полиции всё равно запрещено заходить на территорию. Большинство из этих ребят моложе меня, и приходят они часто целыми толпами.
Многие не слушают моих предупреждений и даже от кофе отказываются, но тут уж я бессилен. Как только они предупреждены, я не должен их останавливать. Какое-то время посетители занимаются своими делами внутри: исследуют комнаты, снимают видео, ищут призраков, воруют мелочевку или просто поражаются тому, что дом ни капли не обветшал с того дня, как его покинули. А потом их начинает тянуть в какую-то конкретную спальню. Нет никакой логики в том, какая именно комната их притягивает: что-то просто зовет их на уровне инстинктов, так что они находят путь даже без карты. Внутри на них накатывает сонливость — ровно такая, чтобы захотелось присесть и передохнуть.
Большинство засыпает, и на этом их история заканчивается. На следующее утро мне остается только избавиться от одежды и разобрать машину на запчасти, в остальном же гости — проблема самоликвидирующаяся. Но те, кто перебарывает сонливость и уходит из здания... что ж, они не могут бежать вечно. С того момента, как они переступили порог спальни, они уже покойники. Но пока процесс идет, кто-то должен следить, чтобы они не разболтали секреты дома. Так что я пишу смс мэру и иду за ними.
Плюс в том, что первым делом они почти всегда идут в бар — либо отметить успех, либо успокоить нервы. Это дает мне шанс их перехватить. Если повезет, первыми проявляются психологические симптомы: какое-нибудь старомодное словечко, приступ забывчивости или вдруг они вспоминают то, чего с ними никогда не было. У каждой спальни свой эффект. Тех, кого заманила комната Элис, узнать проще всего: они не пьют, а если их мысли улетают совсем далеко, можно заметить, как они бессознательно поглаживают живот. Легче всего вычислить бедолаг из детских комнат: если они не дразнят друг друга и не обзываются, то наверняка ковыряют в носу или сосут палец.
В конце концов жертва понимает, что начинает забывать свою прошлую жизнь. Обычно в этот момент они в полном замешательстве пытаются куда-то уйти. В таком состоянии их легко усадить в мою машину, а из-за нарастающей дезориентации они почти не сопротивляются, пока включаются физические симптомы. К тому моменту, как мы возвращаемся к дому Коэлов, процесс обычно завершен.
Проблемы начинаются, когда физика прет раньше психики. Представьте картину в баре: очередной «герой» готов травить байки о том, что он там видел, может даже сувенир показывает. И вдруг в нем что-то меняется. Сначала это замечает только он сам. Вдруг одежда становится велика, так что ботинки просто слетают с ног. Или наоборот — рубашка трещит в плечах, будто она на ребенка. Кто-то замечает седину, которой минуту назад не было, кто-то — что набрал вес в странных местах. У кого-то желудок становится таким чувствительным, что человека выворачивает после глотка пива. Но страшнее всего, когда начинают лезть волосы клочьями... или выпадать зубы. Не раз я видел, как счастливый искатель сокровищ вдруг выплевывает на ладонь окровавленный коренной зуб и замирает от ужаса и непонимания.
Как только они чуют неладное, они либо бегут, либо прячутся. Само по себе это не беда; большинство «перековываются» за час-полтора, редко кто держится дольше суток. Но за это время они могут кому-нибудь навредить или, что хуже, разболтать правду приличным туристам. Так что задача егеря — их выследить.
Я помню свой первый самостоятельный случай в 1999 году. Мой предшественник, мистер Гейтвуд, ушел на покой, потратив последний год на мое обучение, и я очень хотел произвести впечатление на мэра. В тот год двое предприимчивых воров попытались вынести из дома всё, что могли поднять. Мои предупреждения они, конечно, проигнорировали и в итоге попались на удочку хозяйской спальни. Они едва смогли перебороть усталость и сбежать, прихватив лучшие украшения Эдварда и Гертруды.
Через час я нашел их в мотеле на окраине Индиго. К тому времени их волосы поседели, лица покрылись морщинами, спины согнулись под тяжестью лет, а на моих глазах их некогда крепкие мышцы буквально таяли, превращая их в скелеты. Вскоре одному из грабителей понадобились очки Гертруды, чтобы видеть дальше собственного носа, а у другого развилась такая хромота, что ему пришлось опереться на украденную трость с золотым набалдашником.
— Что с нами происходит? — прохрипел один из них. — Мы умираем? — Совсем нет, — ответил я. — В каком-то смысле вы будете жить вечно.
Конечно, они ни черта не поняли. Плача, они умоляли меня о лечении, обещали отдать всё украденное. Они-то думали, что навсегда останутся в телах стариков. Им казалось, что артрит и садящееся зрение — это самое страшное. Физическая трансформация происходит рывками, и каждая стадия уродливее предыдущей. К тому моменту, когда второй грабитель осознал, в кого он превращается, они уже были готовы отдать мне всё, что у них когда-либо было.
Я отвел их в машину, пообещав найти врача. На самом деле я целый час наматывал круги по округе, слушая глухой хруст и чавканье превращающихся тел на заднем сиденье. Я старался не слушать их бессвязное бормотание — трансформация уже начала пожирать их мозги. Последней членораздельной фразой, которую я услышал до того, как они потеряли сознание и всхлипы затихли, был приглушенный вздох: «Кто я?..»
В конце пути грабителей больше не существовало. Эдвард и Гертруда Коэлы родились заново. Они были сбиты с толку моей машиной и видом городка, а Гертруду немало разозлило, что она одета в мужское тряпье, но в остальном они без происшествий вернулись в дом. Они обжились, выбросили старые вещи, переоделись в наряды, которые носили при жизни, забыли о внешнем мире и вернулись к привычной рутине. А дом Коэлов со всей своей чудесной мощью с радостью им потакал.
Это было в начале января, а за следующие несколько месяцев нелегальный турпоток обеспечил замену каждому члену семьи и каждому слуге. Дом принял их всех — как кукушка наоборот, которая крадет чужие яйца, чтобы высидеть свои. Я думал, что со временем туристы начнут обходить это место стороной, когда поползут слухи, или что я ошибусь, заметая следы, и натравлю на нас ФБР.
Разумеется, дом доказал, что я ошибался. Под влиянием поместья апатия накатывает быстрее обычного: даже если связь с домом очевидна, полиция и ФБР списывают исчезновения на «глухари», а скандальная слава только манит новых наживы ради или ради хайпа. Даже те немногие свидетельства, что попадают в сеть, в итоге считают выдумками. Именно поэтому мне и позволено писать это признание. Только самые вопиющие, неопровержимые улики могут разрушить чары — именно поэтому у мэров Индиго и у нас, егерей, есть иммунитет. Должен быть благодарен дому за то, что здесь мертвая зона для мобильной связи, иначе соцсети разнесли бы наш секрет еще много лет назад.
Но при всей своей непонятной силе, дом Коэлов — не бог. Он не может поддерживать жизнь в «переделанных» вечно. Через несколько месяцев после трансформации они начинают, так сказать, изнашиваться, пока их существование становится невозможным. Я увидел это своими глазами в конце своего первого года работы. Перерожденные Коэлы собрались на праздничный ужин — они всегда так делают в декабре, когда наберется достаточно жертв. Камер внутри тогда еще не было, и я наблюдал из коридора, борясь с притяжением дома, чтобы рассмотреть всё вблизи.
В тот самый момент, когда Эдвард произнес последний тост, Коэлы и их слуги застонали от изнеможения... и начали таять. Их лица размягчались до неузнаваемости и стекали на шеи, тела превращались в жидкость, выливаясь из одежды стонущими ручьями, пока на полу не остались лишь корчащиеся, бормочущие лужи. Не успел я отойти от шока, как лужи потекли вниз, в самые глубокие подвалы дома. Там, в огромном подземном резервуаре, они слились воедино, успокоились и заснули. Мелькающие полусформированные глаза закрылись, погружаясь в бесконечные сны. Но даже во сне они шептали текучими ртами, голосами Коэлов и голосами посетителей, рассказывая о вещах, которые пережили и те, и другие. Это было доказательство того, что их разум идеально сохранился в жидкой форме.
Они остаются в этом резервуаре и по сей день, вместе со всеми жертвами, которых дом заманил с тех пор, как опустел. А в следующем месяце дом начал приманивать новых туристов, готовый запустить цикл заново.
Вы могли подумать, что зрелище людей, превращающихся в живой сироп, — это худшее в моей работе. Но вы ошибаетесь. Я видел вещи и пострашнее. Во-первых, это те неудачники, которых заманило в конюшни или псарни. Судя по всему, дом скучает по своим животным не меньше, чем по людям. Время от времени мне приходится всаживать транквилизатор в голую гончую с человеческим телом, которая кусает любого, кто подойдет... или, что еще хуже, видеть туриста, в ужасе скачущего сквозь ночь, пока его конечности вытягиваются в копыта, а крики о помощи с каждым словом звучат всё менее по-человечески. Из плюсов — все эти «варианты» обычно избегают незнакомцев, так что хранить тайну несложно. Да и те, кто превращается в семейного кота, обычно просыпают свою трансформацию, даже если им удается выбраться из дома.
А еще была моя ошибка 2001 года. Я убедил себя, что эффект трансформации прекратится на определенном расстоянии. Думал, если вывезу троих беглецов как можно дальше от дома, они будут спасены. Я был так воодушевлен, высадив их, думал, это конец моей службы, и Индиго больше не придется идти на такие меры. Через два часа в местную больницу поступила раненая попутчица, кричавшая о «монстре» в лесу. Пока ее накачивали успокоительным, я поехал проверить то место.
В каком-то смысле я был прав: у влияния дома есть радиус действия. Но это не значило, что трансформация остановится. Это значило лишь то, что без руководства дома она стала... хаотичной. Итогом стал освежеванный, истекающий кровью кентавроподобный гибрид лошади, Джулиана и его жены Марии. У него была голова, не совсем похожая на лошадиную, две сросшиеся пары рук вместо передних копыт, тело Джулиана срослось с лошадиным брюхом, а безрукое туловище Марии корчилось на спине, как уродливый плавник. Мне пришлось стрелять в каждую голову по два раза, прежде чем оно перестало пытаться меня убить. Избавиться от туши было еще сложнее, к тому же я угробил цепь на бензопиле. В ту ночь я узнал, что дом Коэлов умеет кричать, когда его лишают жильца. Стоит ли говорить, что мои попытки в альтруизм на этом закончились.
Конечно, не я один пытался сопротивляться. Я мог бы порассказать, как совет Индиго, устав хранить тайны, пытался снести дом, но всё кончалось одинаково — провалом. Даже артиллерия не оставила ни царапины на его чудесном фасаде. Но иногда жертве удается сопротивляться силой воли... и это, пожалуй, самое жуткое зрелище.
В 2012 году сорокалетний охотник за привидениями по имени Билл Харкер заглянул к нам. Он проигнорировал мои предупреждения — ему нужна была сенсация, что-то, что докажет академикам его правоту и заставит жену передумать насчет развода. И по иронии судьбы его заманило в детскую. Он уехал на своем фургоне, припаркованном за стеной, но выследить его было нетрудно: его манера вождения становилась всё более странной, скорее всего, потому что он стал слишком мал, чтобы доставать до педалей.
Я нагнал его на заправке на другом конце города. К моему удивлению, он выглядел совершенно обычным. Но когда он поднял взгляд, на мгновение я увидел лицо испуганного девятилетнего мальчишки... а потом он зажмурился от напряжения, и внезапно передо мной снова был взрослый. И он уехал. Позже он признался, что был уверен: где-то в округе есть способ снять «проклятие». Он провел несколько дней в поисках, сдерживая трансформацию силой воли и почти не смыкая глаз, боясь измениться во сне.
После недели слежки я наконец поймал его в полночь седьмого дня. Он пытался протаранить оккультную библиотеку на Эмброуз-стрит, надеясь найти лекарство. К несчастью,у него так часто случались рецидивы, что он мог удержать ногу на газе. В конце концов Харкер просто колотил в дверь своими уменьшающимися кулаками, огромные рукава хлопали на ветру, а он звал на помощь голосом, который с каждым словом менялся от взрослого к детскому.
Увидев меня, он не побежал. Все его силы уходили на то, чтобы оставаться собой, и эти силы таяли. На моих глазах он превращался из взрослого в ребенка, в младенца и обратно. Может, вы видели фильмы, где омоложение показывают как чудо или что-то милое. В реальности это уступает по уровню ужаса разве что превращению в животных. Представьте, как конечности усыхают, теряя взрослые пропорции, мышцы атрофируются, тело раздувается от младенческого жира; одежда постоянно обвисает; представьте звук хрустящих костей при каждом изменении. Если называть вещи своими именами — это мерзко. И Харкер проживал это по кругу.
Но даже после того, как я сказал ему, что лекарства нет, он не сдавался... пока обручальное кольцо не соскользнуло с его пальца. Я до сих пор помню его крик боли, когда он бросился за ним, скребя по мостовой, пока кольцо катилось к сточной канаве. Он беспомощно смотрел, как последняя связь с его прошлой жизнью исчезает в канализации. Когда он поднял на меня глаза, полные слез, я сразу понял — последняя искра надежды погасла.
Не говоря ни слова, он отдал ключи от фургона и позволил отвезти себя в новый дом. По дороге я видел, как он уменьшается, добровольно сдаваясь трансформации, позволяя дому переделать себя. К тому моменту, как мы вернулись, его пришлось вести под руки, а последние несколько ярдов я нес его до крыльца, завернутого в его же огромную куртку. Только когда Ливия встретила меня у двери и взяла его на руки, последний след личности Харкера исчез из его глаз. Остался только малыш Маркус.
Не всех заставляют. Некоторые верят моим предупреждениям и добровольно отдают себя дому. Вы могли подумать, что на такое способны только спириты, культисты смерти или те, кто гонится за бессмертием. На самом деле чаще всего дому отдаются его же егеря. Подумайте сами: годы, проведенные здесь без человеческого контакта, если не считать равнодушных туристов и безучастных обитателей дома. Ни отпусков, ни друзей, ни семьи. Только изоляция, бесплатная еда, зарплата, которой хватает на развлечения, и обещание пенсии в конце.
Егерям дома Коэлов редко есть куда уходить на пенсию. Никто из нас не дожидается выплат. Вместо этого мы по собственной воле выбираем комнату и присоединяемся к семье, особенно если слышим смертельный диагноз. Первый из нас, мистер Линтел, ушел на покой с туберкулезом и предпочел переродиться Ливией. «Наконец-то свободен от этой нелюбимой оболочки, где нет ни семьи, ни красоты», — гласила последняя строчка в его дневнике. Он даже решил выйти из своей комнаты, чтобы подольше оставаться в сознании и чувствовать, как меняется тело и стирается личность. Предшественник мистера Гейтвуда, мистер Тернки, после инсульта оказался одной ногой в могиле и сбежал в роль Гидеона, заменив пожизненное пьянство и ярость на жизнерадостность самого счастливого внука в семье. А сам Гейтвуд, узнав о раке желудка, закончил свои дни как Руфус, с радостью приняв образ жизни эксцентричного художника как спасение от своей мрачной и суровой доли.
Судя по медицинской истории моей семьи, моя отставка, скорее всего, будет связана с Альцгеймером. Вы можете подумать, что именно поэтому я пишу это признание — чтобы сохранить воспоминания, пока не обучу замену. На самом деле я пишу это вместо разговора. Мне нужно хотя бы подобие человеческого общения, не только чтобы не сойти с ума, но и чтобы найти в себе силы не присоединиться к семье раньше времени.
Потому что иногда искушение становится просто невыносимым. Каждый год я вижу, как семья рождается заново, проживая свои короткие жизни в стенах дома, не осознавая ни времени, ни мира снаружи. Каждый год я спускаюсь к резервуару, чтобы посмотреть на озеро из прошлых жертв, пузырящееся и колышущееся в вечном сне... И всё, о чем я могу думать — это о том, какими счастливыми они выглядят.
Новые истории выходят каждый день
Озвучки самых популярных историй слушай
