Константин Симонов, «Красная звезда» от 7 марта 1943 года.
На Кубани стояли дождливые дни прошлогодней осени. Дороги, по которым прокатилось неисчислимое количество колёс, стали почти непроходимыми, машины то буксовали в грязи, то с треском подпрыгивали на кочках и колдобинах. Армия отступала. Шли бои, но немецкие танковые, колонны каждый день прорывались, то на одну, то на другую дорогу, и обозы, тыловые учреждения, госпитали каждый день меняли свои места, откочёвывая всё глубже и глубже на юг.
В пять часов вечера на передовых позициях у разбитого снарядом сарая остановилась старенькая санитарная летучка — дребезжащая, расшатанная машина с дырявым брезентовым верхом. Из летучки вылезла её хозяйка — военфельдшер Маруся, которую, впрочем, никто в дивизии по имени не звал, а все называли Малышкой. Она и в самом деле была настоящая малышка — 17-летняя курносая девчонка с тонким детским голосом, руками и ногами такими маленькими, что, казалось, на них во всей армии не подберёшь ни одной пары перчаток или сапог.
Малышка соскочила с машины и, как всегда, торопливо и отчётливо, стараясь придать своему хорошенькому курносому лицу максимально строгое выражение, спросила:
— Ну, где раненые?
Санитар отодвинул разбитую створку двери и повёл Малышку внутрь сарая. Там на грязной соломе лежали семеро тяжело раненых. Малышка вошла, посмотрела, сказала:
— Ну, вот сейчас я вас отвезу.
Потом она добавила ещё что-то ласковое, что всегда говорила раненым, а в это время её привычный взгляд незаметно скользил с одного раненого на другого. Лица у всех были бледные, солома местами промокла от крови. Трое лежали с перебитыми ногами, трое были ранены в живот и в грудь, один — в голову. Малышка физически, всем телом, вдруг ощутила ту дорогу, которую она только сейчас проделала, — двадцать километров страшных рытвин и ухабов. При этой мысли она даже на секунду поморщилась, словно от боли, но сейчас же вспомнила свои обязанности, как она их понимала, и на её лицо вернулась обычная добрая улыбка, с которой она вот уже полгода вытаскивала раненых, перевязывала их, увозила в тыл.
Сначала они с санитаром перенесли тех, кто был ранен в ноги, — их положили в кузове впереди, ближе к кабине. Потом перетащили ещё троих. Теперь в летучке уже не оставалось места, и седьмого некуда было положить. Он лежал у стенки сарая и то открывал глаза, то снова закрывал их, словно впадая в забытье. Малышка в последний раз вошла в сарай. Этого седьмого раненого приходилось оставить до следующей летучки. Но когда она вошла и сделала шаг к нему, он, видимо, подумал, что его сейчас тоже возьмут, и, пытаясь приподняться, потянулся навстречу. Малышка встретила его взгляд — мучительный, терпеливый, ожидающий…
— Вы можете сидеть в кабине, а? — спросила она. — Сидя ехать можете?
— Могу, — сказал раненый и снова закрыл глаза.
Малышка вдвоём с санитаром вывела его из сарая, просунув голову ему подмышку, дотащила до машины и усадила в кабине на своё место.
— А вы, товарищ военфельдшер? — спросил шофёр.
И раненый, почувствовав в этих словах шофёра упрёк себе, тоже тихо спросил:
— А вы где?
— А я на крыле, — сказала Малышка весело.
— Свалитесь, — угрюмо заметил шофёр.
— Не свалюсь, — ответила. Малышка. В доказательство этого она немедленно захлопнула за раненым дверцу и легла на крыло, вытянув ноги на подножку и крепко схватившись одной рукой за кабину, а другой за край крыла.
— Товарищ военфельдшер… — начал снова шофёр.
Но Малышка крикнула, чтобы он ехал, тем строгим, не допускающим возражений голосом, который появлялся у неё, когда дело касалось раненых и кто-нибудь не понимал, что она, Малышка, лучше других знает, как поступать, чтобы раненым было лучше.
Летучка тронулась. С полудня дождь перестал, и дороги с чуть подсохшей грязью были особенно скользкими. На рытвинах летучка, как утка, переваливалась с боку на бок, вылетала из колеи и подпрыгивала с треском, который болью отдавался в ушах Малышки. Она чувствовала, что в этот момент раненых приподнимало в кузове и ударяло о дно машины. Два или три раза она сама чуть не свалилась на ухабах, но все-таки удержалась, уцепившись за крыло.
К хуторку, где располагался санитарный батальон, подъехали уже перед самой темнотой. Малышка, соскочив с крыла, подбежала к знакомой хате, но около хаты, к её удивлению, не было ни одной машины, не было заметно обычной суеты. Она вошла в хату: там было пусто. В следующей было тоже пусто. Только хозяйка безучастно стояла у кровати, перевёртывая то на одну, то на другую сторону промокший от крови тюфяк.
— Уехали? — спросила Малышка.
— Да, — сказала хозяйка. — Вот уже час, как уехали. Сообщение какое-то к ним пришло: они всё сложили быстро и уехали.
Малышка вернулась к своей летучке и, откинув брезент, заглянула внутрь кузова.
— Что, выгружаемся, сестрица? — спросил усатый казак, раненый в голову и в лицо и перевязанный так, что из-под бинтов, казалось, торчали только одни его лохматые усы.
— Нет, милый, — ответила Малышка. — Нет, пока не выгружаемся. Уехал отсюда медсанбат. Мы прямо в госпиталь поедем.
— А далеко это, сестрица? — спросил раненый в живот, лежавший навзничь, и застонал.
— А ты зря языком не болтай, — сердито сказал ему усатый. — Сколько будет, столько и поедем.
И Малышка поняла, что усатый рассердился не на вопрос «далеко ли», а на то, что раненый стонет при ней, при Малышке. У неё дрожали руки не от холода, а от усталости, от того, что всю дорогу приходилось так крепко цепляться за крыло, чтобы не упасть.
— Замёрзли, сестрица? — спросил усатый.
— Нет, — сказала Малышка.
— А то мы потеснимся, садитесь к нам в кузов.
— Нет, — сказала Малышка. — Я ничего… Поедем поскорей.
Она снова легла на крыло, и машина двинулась. Было уже совсем темно. До госпиталя осталось ещё 20 километров. Дорога шла всё хуже и хуже. Где-то далеко слева виднелись вспышки орудийных выстрелов. Мотор два раза глох, шофёр вылезал и, чертыхаясь, возился с карбюратором. Малышка не слезала с крыла во время этих остановок: ей казалось, что вот так, как сейчас, она продержится, а если слезет, то онемевшие пальцы уже не смогут снова ухватиться за крыло. По её расчётам, машина проехала километров пятнадцать, когда начался дождь. Ветер был навстречу, и дождь валил сплошной косой стеной, заливая лицо и глаза. Крыло стало скользким, и ей много раз казалось, что вот-вот она свалится.
Наконец, они добрались до села. Когда шофёр выключил мотор, Малышке почудилось что-то недоброе в той тишине, которая стояла в селе. Она соскочила с машины и, по колено проваливаясь в грязь, побежала к дому, где она как-то была у начальника госпиталя. Около дома стояла доверху нагруженная полуторка, у которой возились двое красноармейцев, пытаясь ещё что-то втиснуть в кузов.
— Здесь госпиталь? — спросила Малышка.
— Был здесь, — сказал красноармеец. — Уехал два часа назад. Вот последние медикаменты грузим.
— А куда уехали?
Красноармеец назвал село, отстоявшее на сорок километров отсюда.
— Никого тут? Ни врача ни одного, никого? — ещё раз спросила Малышка.
— Нет. Вот нас задержали тут, чтобы направляли мы, кто будет приезжать.
Малышка побрела к летучке. Пять минут назад ей казалось, что вот-вот сейчас всё это кончится, сейчас они приедут. Ещё вот пригорок, ещё поворот, ещё несколько домов, — и раненые будут уже в госпитале. А теперь ещё 40 километров, — ещё столько же, сколько они проехали.
Она подошла к летучке, посветила внутрь фонариком и произнесла:
— Товарищи…
— Что, сестрица? — сказал усатый казак тоном, в котором чувствовалось: он понимает, что придётся ехать дальше.
— Уехал госпиталь, — сказала Малышка упавшим голосом. — Ещё сорок километров до него ехать. Ну, как вы? Ничего вам, а? Потерпите?
В ответ послышался стон. Теперь застонали сразу двое. На этот раз усатый уже не прикрикнул на них. Видимо, он почувствовал, что у них нет уже больше сил человеческих.
— Дотерпим, — сказал он. — Дотерпим. Ты откуда сама-то, дочка?
— Из-под Каменской, — сказала Малышка.
— Значит, песни казачьи знаешь?
— Знаю, — сказала Малышка, удивлённая этим вопросом, который как будто не имел никакого отношения к делу.
— «Скакал казак через долину, через манджурские края»… знаешь песню? — спросил усатый.
— Знаю.
— Ну, вот, ты вези нас, а мы её играть будем сейчас, пока не довезёшь. Чтобы стонов этих самых не слыхать было, песни играть будем. Поняла? А ты нам тоже подпевай.
— Хорошо, — сказала девушка.
Она легла на крыло, машина тронулась, и сквозь всплески воды и грязи и гудение мотора Малышка услышала, как в кузове сначала один, потом два, потом все голоса затянули песню:
«Скатал казак через долину,
Через манджурские края.
Скакал он, всадник одинокий,
Блестит колечко на руке...»
Дорога, становилась просто страшной. Машина подпрыгивала на каждом шагу. Казалось, что вот сейчас она перевернётся и рухнет в какую-нибудь яму. Дождь превратился в ливень, перед фарами летела сплошная стена воды, но в кузове продолжали петь:
«Она дарила, говорила,
Что через год буду твоя.
Вот год прошёл. Казак стрелою
В село родное поскакал...»
Незаметно для себя она тоже начала подпевать. И когда она запела тоже, то почувствовала, что, должно быть им в кузове действительно легче от того, что они поют, а если кто-нибудь из них стонет, то другие не слышат.
Через десять километров машина стала. Шофёр снова начал прочищать карбюратор. Малышка слезла с крыла и заглянула в кузов. Теперь, когда мотор не шумел, песня казалась особенно громкой и сильной. Её выводили во весь голос, старательно, словно ничего другого, кроме песни, не было в эту минуту на свете.
«Навстречу шла ему старушка
И стала речи говорить...», — заводил усатый хриплым, но сильным голосом.
«Тебе казачка изменила,
Другому счастье отдала...», — подтягивали все остальные.
Малышка снова засветила свой фонарик. Луч света скользнул по лицам певцов. У одного стояли в глазах слезы.
— Загаси, чего на нас смотреть, — сказал усатый. — Давай лучше подтягивай.
Заглушая стоны, песня звучала всё сильнее и сильнее, покрывая шум барабанившего по мокрому брезенту дождя.
— Поехали! — крикнул шофёр.
Машина тронулась.
Глубокой ночью, когда на окраине станицы санитары вместе с Малышкой подошли к летучке, чтобы наконец выгрузить раненых, из кузова всё ещё лилась песня. Голоса стали тише, двое или трое совсем молчали, должно быть, потеряв сознание, но остальные пели:
«Напрасно ты, казак, стремишься,
Напрасно мучаешь коня.
Казак свернул коня налево,
Во чисто поле поскакал...»
— До свидания, сестрица, — сказал усатый, когда его клали на носилки. — Значит, под Каменской живёшь? После войны приеду сына за тебя сватать.
Его осторожно положили на носилки. Он был весь мокрый, даже усы, намоченные дождём, по-запорожски обвисли вниз. Но в последний момент Малышке показалось, что его забинтованное лицо улыбнулось, озорной, почти мальчишеской улыбкой.
… Она заснула, не раздеваясь, присев на корточках на полу у печки, в приёмном покое. Ей снилось, что по долине скачет казак, а она едет в своей летучке и никак не может догнать его, а летучка подпрыгивает. И в эти минуты она вздрагивала во сне.
— Замучилась, бедная, — сказал проходивший врач.
Вдвоём с санитаром они стащили с неё промокшие сапоги и, подложив под неё одну шинель, накрыли её другой.
А шофёр, который был настоящим шофёром и, уже приехав, все-таки не мог успокоиться, не узнав, что такое с проклятым карбюратором, сидел в хате вместе с другими шофёрами, разбирал карбюратор и говорил:
— Восемьдесят километров проехали. Ну, Малышка, ясно — она и чёрта заставит ехать, если для раненых нужно. Одним словом, сестра милосердия!..
ЮЖНЫЙ ФРОНТ.
