Заметки сумасшедшего⁠⁠

Третий день Артём не пошёл на работу. Впервые. Он позвонил в сектор 7-Г, сказал, что заболел, и его голос прозвучал настолько убедительно хриплым и разбитым, что диспетчер даже посочувствовала. Он не врал. Болезнь была в душе — зудящая, лихорадочная необходимость узнать.

Он пришёл на скамейку у светящейся сферы на рассвете. Город просыпался под золотистой дымкой Кольца, но для Артёма мир сузился до этого квадрата плитки, до скрипа песка под ногами, до холодного камня под ладонями. Он ждал.

Часы слились в одну мучительную пульсацию ожидания. Он видел, как смена папоротников в парке поворачивала свои синеватые листья за солнцем. Как стайка детей в одинаковой форме шла в школу генной адаптации (здесь так называли обычную школу). Как уборщики-дроны бесшумно скользили над дорожками, всасывая мусор и опавшие лепестки чужих цветов.

Повтора не было.

К полудню Артёма начало трясти от голода и нервного напряжения. Он купил у вендингового автомата безвкусную питательную пасту, но не мог её проглотить. Каждый прохожий, каждый шорох заставлял его вздрагивать и оборачиваться. Он ловил себя на том, что высматривает в толпе не чёрный балахон, а… себя. Своё собственное лицо, состаренное отчаянием.

К вечеру надежда выгорела дотла, оставив после себя пепельное, тяжёлое понимание. Повтор ушёл. Окончательно. Может, его «дерево» наконец рассыпалось в прах. Может, он нашёл какой-то иной, ещё более мрачный угол этой пустыни. А может, просто устал ждать у фонтана, который был ни его, ни Артёма.

Солнце коснулось верхнего края Кольца, окрасив небо в ядовито-багровые тона. Артём вздохнул, почувствовав, как кости ноют от долгого сидения. Пора возвращаться к Ире, к пирожкам, к кофе с привкусом картона. К поливу собственного чужеродного дерева.

Он оттолкнулся от скамейки, чтобы встать, и его ладонь скользнула по шероховатой поверхности сиденья. Под пальцами что-то хрустнуло. Не камень. Бумага.

Сердце ёкнуло, упав куда-то в бездну, а потом выпрыгнув обратно в горло. Артём нащупал край конверта, приклеенного скотчем к нижней части сиденья, в тени, где его не было видно. Он сорвал его дрожащими руками.

Конверт был простой, серый, без надписей. Внутри — один лист бумаги, исписанный неровным, угловатым почерком, чернилами, которые пахли пылью и озоном. Пахли пустыней.

«Артём.

Прости, что не пришёл. Мне стало тяжело видеть в тебе себя — того, кто ещё верит, что можно поливать дерево, не превращаясь в раба ритуала. Я ухожу немного дальше. Искать тишины. Но перед уходом хочу рассказать тебе историю. Не притчу, а то, что, возможно, было Правдой. Когда мир был молод и гибок.

Жил-был Бог. Но не такой, как в твоих или моих старых книжках. Он был тысячиликим. Каждое его лицо видело мир под иным углом, мечтало об ином оттенке заката, пело свою собственную песнь творения. И из этой симфонии противоречивых желаний он создал Первую Реальность. Она была прекрасна и ужасна, полна гармонии и диссонанса одновременно. Но Богу быстро стало скучно. Ему было мало одной вселенной.

Тогда он научился смотреть вглубь. Он увидел, что его творения — существа со свободной волей — делают выбор. Каждый миг. Пойти налево или направо. Сказать «да» или «нет». Полюбить или возненавидеть. И каждый, самый крошечный выбор… раскалывал реальность, как луч света, проходящий через кристалл. Он порождал новую ветвь, новый мир, где этот выбор был сделан иначе.

Бог пришёл в восторг. Это было величайшее из представлений! Бесконечные вариации одной и той же основы! Он часами наблюдал, как из одного момента его Первого мира расходится сияющее, переливающееся всеми цветами древо бесчисленных вселенных. Каждая — уникальная. Каждая — живая.

Но другие Боги (да, их был целый совет, скучающих, древних и могущественных) увидели в этом не красоту, а угрозу. Энергия Творения, фундамент всего сущего, была конечна. А с каждым новым миром, с каждой новой ветвью, она истончалась, распылялась. Сияющее древо мультивселенной начало высасывать силу из самих Богов. Их лики меркли, голоса слабели. Они ощущали, как их бессмертная сущность растворяется в этом бесконечном, бесконтрольном размножении миров.

Их вердикт был суров. Они напали на тысячиликого Бога. Не чтобы убить — Богов нельзя убить окончательно. Они… обкорнали его. Они сорвали с него все его лица, одно за другим, в мучительном акте божественной казни. Слезы богов по брату падающему ниц. Истошные крики миллионов лиц. Боль, страх, горе, ненависть и отчаяние. Каждое лицо — каждая возможность, каждый угол зрения — они запечатали. Не в камне или свете. Они превратили их в семена.

И посадили Лес.

Лес Бесконечный.

Представь это, Артём. Деревья, чья кора переливается цветами не из этого мира. Листья, на которых начертаны судьбы никогда не рождённых цивилизаций. Воздух, густой от ароматов забытых эпох. И главное — его свойство. Сколько бы деревьев ты ни срубил (а срубить их можно лишь оружием, выкованным из сомнения), на их месте мгновенно вырастут новые, приносящие странные, немыслимые плоды — сгустки альтернативной истории, клубки нереализованного времени. Лес был вечным памятником творческому безумию Бога и вечной тюрьмой для его сущности. Системой, питающей саму себя, но не растущей наружу. Замкнутым кругом. Идеальной тюрьмой для бесконечности.

Но, как и все боги, наш тысячиликий изгнанник был хитёр. Перед своей казнью он успел создать одно последнее существо. Не божественное. Не вечное. Хрупкое. Человеческое дитя. Но дитя, в которое он вдохнул искру своего интереса — способность видеть узоры реальности, слышать шёпот иных миров, понимать их устройство и шагать свозь горизонт. Ребёнка, который мог бы однажды… найти путь в Лес. И, возможно, освободить хотя бы одно лицо. Вернуть в мир утраченную возможность. Нарушить безупречный порядок Богов.

Я его не нашёл. Искал. По всем пустыням всех миров, в которые меня заносило. Искал след, отголосок, намёк. Может, это был ты в своём старом мире? Может, та девушка с рыжими волосами, что продавала тебе кофе в той жизни? Не знаю. Но… может, у тебя получится.

Это будет уже 8-я попытка. Не волнуйся. По всему пути тебя будут ждать подсказки. Ты не будешь один. Мы, эхо, ходячие деревья, мы будем рядом. В тени. В отражении. В чувстве дежавю на пустом месте.

А теперь слушай внимательно, это важно. Если всё станет совсем темно, если пустыня начнёт затягивать тебя с головой, если забудешь, зачем ищешь… через десять лет. Ровно через десять лет. Зайди в магазин «У зелёной шляпы». Не спрашивай адрес. Просто иди, и ноги сами приведут, если будешь помнить. Приходи в зелёную шляпу. За 3000 кредитов там будут продаваться… отличные худи. Это сигнал. И ключ. Там будет ответ. Или дверь. Или просто тихое место, чтобы передохнуть.

Я иду искать тишины. Но я оставляю тебе лес. И ребёнка. И надежду, которая жжёт хуже отчаяния.

Не становись песком, Артём.

П.

P.S. Проверь карман своего старого пиджака. Того, что висит в дальнем шкафу.»

Письмо кончилось. Артём сидел, не двигаясь, сжав лист так, что бумага грозила порваться. В ушах стоял гул — гул Леса Бесконечного, гул сорванных божественных ликов. Это был не бред отчаявшегося сумасшедшего. В этом была ужасающая, мифологическая логика. Это объясняло всё. Почему здесь есть «почти-правильные». Почему мир кажется таким… законченным, стабильным, но чужим. Он был не просто параллельным. Он был обрезанным. Лишённым целого пласта возможностей. Осколком, которому велено не разрастаться.

И где-то был Лес. И ребёнок. Ключ.

И было задание. Невозможное, бредовое задание от призрака. Нет. Цель которую он поставил мне....сам себе...если задуматься обо всем этом еще глубже можно сойти с ума.

Артём поднялся. Ноги были ватными. Он сунул письмо во внутренний карман, прижал ладонью, будто оно могло согреть. Он пошёл к своему новому дому, к квартире, где его ждала Ира и пирожки. Но теперь он шёл не как житель. Он шёл как шпион. Как садовник, который только что узнал, что поливает не просто чужеродное дерево, а… саженец. Возможно, тот самый, что когда-нибудь сможет найти дорогу к Лесу.

Он зашёл в спальню. Медленно открыл дверцу шкафа. Отодвинул аккуратные ряды пиджаков инженера 7-го сектора. В глубине, на самой вешалке, висел тот самый пиджак. Светло-серый, немодного покроя. Тот, что он надевал в своём мире на последнюю встречу с заказчиком. На нём даже была знакомая, едва заметная потёртость на локте. И бейдж.

С затаённым дыханием Артём запустил руку в внутренний карман. Пальцы наткнулись на маленький, твёрдый предмет. Он вытащил его.

Это был не ключ, не карта, не кристалл. Это была обычная, чуть потрёпанная конфета в жёлтой обёртке. Та самая, которую он любил в детстве и которую уже лет двадцать не видел в продаже в своём мире. Он купил пачку как-то перед… перед всем. Одну забыл в кармане.

В этой вселенной таких конфет не существовало. Вообще.

Он развернул её. Внутри, вместо конфеты, лежал свёрнутый в тугую трубочку клочок бумажки. На ней было выведено тем же угловатым почерком:

«Начало пути — там, где сплетаются три тени Кольца. Завтра. Полночь. Не откажись от дара. Не бойся своего отражения в стекле фонтана. Поймай листок. Ты не один. 8-й.»

Артём сжал в кулаке жёлтую обёртку. Он смотрел в окно на багровеющее, опоясанное Кольцом небо. Пустыня только что показала ему первый мираж. Мираж Леса. И он, против всего здравого смысла, против инстинкта самосохранения, решил идти к нему.

Потому что надежда, которая жжёт хуже отчаяния, — это всё-таки надежда.