Экзамен⁠⁠

---

В некоем министерстве, названия коего я, ей-богу, не припомню, а если б и припомнил — не осмелился бы назвать, дабы не навлечь на себя гнев начальства, случилась история, достойная пера если не историографа, то уж точно психиатра. Ибо рассказывала она о том, как самый обыкновенный, почти невидимый человечек, Иван Петрович Пробкин, угодил в совершеннейшую метафизическую передрягу, из коей выход был один — тронуться умом, что он с блеском и исполнил, хотя и не сразу.

Надобно знать, что в ту пору правительство, озабоченное нравственным обликом чиновничества, запустило национальный проект «Цифровая мораль». Суть его была проста и ужасна, как все гениальное: кандидатов на любую мало-мальски хлебную должность погружали в «Зерцало» — виртуальную среду, до того схожую с жизнью, что сам чёрт не отличил бы. Там, среди цифровых столов, пыльных папок и сладкого запаха казённого чая с лимоном, испытуемый жил недели, месяцы, а иногда, как шептались в кулуарах, и годы. Всё это время специальная нейросеть с ласковым именем «Глаз» следила: не возьмет ли чин в руку ассигнацию? Не отпишет ли тестю подряд? Не соврёт ли в ведомости? И горе тому, кто ломался, — его выкидывали из симуляции с таким сухим треском, точно у роняли казенную печать, и навечно вносили в реестр «Мздоимецъ.нет».

Иван Петрович Пробкин происходил из фамилии, где инстинкт брать был так же естественен, как дыхание. Дед его, Аким Пробкин, ещё при государе брал так, что выстроил два дома, и оба — на одной только благодарности за справки. Отец, Пётр Акимович, брал уже в новой цифровой форме, аккуратно, через подставные биткоин-кошельки, но тоже не бедствовал. Ванюша с младых ногтей впитал священный трепет перед конвертом, небрежно оставленным на углу стола. И когда он объявил домашним, что намерен поступить на государственную службу через «Зерцало», в доме поднялся такой плач, будто он решил идти в монастырь.

— Дурак! — кричал папенька, багровея. — Тебя же выпотрошат! Ты ж при виде отката слюной исходишь, как пёс Павлова! Где ты удержишься?!

Но Иван Петрович, существо тихое и амбициозное, уже всё обдумал. Через одного жуликоватого поручика-кибернетика он вышел на подпольного нейроманта, прозванного Месмером. Месмер жил в панельной пятиэтажке на окраине, среди кошек и запаха жжёной изоленты. За сумму, равную трём окладам департаментского столоначальника, он ввёл Ивану Петровичу в затылок тончайший имплант-блокиратор и произвёл гипновнушение.

— Слушай меня, раб божий Иван, — шептал Месмер, и глаза его светились в темноте, как два битых пикселя. — Вся корысть твоя упрячется в подвал души и будет сидеть там на цепи ровно три месяца. Ты станешь прозрачен, как слеза комсомолки. Но как цепь ослабнет — пеняй на себя. Позывы вернутся, да ещё с процентами.

Экзамен Иван Петрович выдержал с блеском, достойным лучших страниц житийной литературы. В симуляции ему подсовывали взятки такими пачками, что у любого нормального человека закружилась бы голова. Ему намекали, угрожали, подкладывали в стол рубиновые запонки и ключи от домика в Сочи. Он же, бледный и вдохновенный, строчил рапорты о коррупционных преступлениях и цитировал наизусть указы о прозрачности. Комиссия плакала от умиления. Сам глава департамента, тайный советник 3.0, высморкался в платок и сказал: «Наконец-то! Вот оно, новое лицо России!»

Когда Ивана Петровича, мокрого от геля и облегчения, вынули из капсулы и вручили удостоверение действительного чиновника седьмого ранга, он ожидал, что мир обретёт законченность. Но мир, как водится, повёл себя подло.

Первый день в реальном департаменте ошеломил его. Коридоры были те же, но воздух — плотный, маслянистый, полный какого-то невыразимого, вороватого электричества. Сослуживцы, приятные, полные люди с малиновыми щеками, встретили его с распростёртыми объятиями. Непосредственный начальник, Аристарх Фомич Псояхин, человек такой дородности, что, казалось, занимал собою половину комнаты, подмигнул:

— Ну что, голубчик, отстрелялся? Теперь заживём! Ты, главное, не тушуйся. Мы тут все свои, все под Богом ходим… и под кой-какими откатами.

Иван Петрович побледнел. «Отстрелялся»? Откуда Аристарх Фомич знает, что экзамен — это стрельба? А что если он — часть нового теста? Ведь точно сказано было в инструкции: «Экзамен может продолжаться неопределённое время». Неопределённое! То есть, возможно, вся эта реальность, этот скрип половиц, этот жирный Псояхин, эта секретарша Зиночка с необъятным бюстом, предлагающая «обмыть назначение» коньячком из-под полы — всё это симуляция!

С этого момента жизнь Ивана Петровича обратилась в непрерывную нравственную топографию. Утром, садясь в служебный электрокэб, он искал глазами пиксельные швы на горизонте. В столовой он нюхал борщ, пытаясь уловить химический привкус виртуальной еды. А когда курьер приносил ему на подпись накладные, он обливался холодным потом: в накладной, среди строчек «шкаф железный, 2 шт.», явственно мерещилась фраза «Ты украл — мы записали».

Окружающие, однако, вели себя совершенно аморально и тем ставили его в тупик. Они не стесняясь брали. Распределяли бюджеты, словно нарезали свадебный пирог. Обсуждали в курилке «распилы» с той же невинной прямотой, с какой обсуждают вчерашний футбол. «Берут, — думал Иван Петрович в ужасе. — Все берут, не таясь! А если бы это была проверка, разве стали бы проверяющие так открыто воровать при испытуемом? Не стали бы! Следовательно, экзамен кончен. Следовательно, можно и мне».

Он уже почти протягивал руку к нежно хрустящему конверту, который совал ему подрядчик Мамедов, как вдруг внутренний голос, тонкий и ехидный, шептал: «А что, если это и есть высший пилотаж провокации? Проверить, устоит ли честный человек перед зрелищем всеобщего греха? Они же хитрые! Они всё подстроили!»

И рука его отдёргивалась, как от раскалённой сковороды.

Мучения его достигли апогея в пятницу, накануне праздника Цифровой Прозрачности. Аристарх Фомич призвал его в кабинет. Кабинет был обставлен с той вызывающей роскошью, которая сама по себе является уголовным преступлением: малахитовые письменные приборы, кресла из кожи невиданного зверя. На столе лежала гора ассигнаций, перетянутых банковской лентой с надписью «За освоение бюджета».

— Вот что, Ванюша, — сказал Псояхин, и голос его был мягок, как мазут. — Ты у нас теперь главный по тендерам на цифровые ошейники для бродячих собак. Бюджет выделен колоссальный. Вот твоя доля. Бери, не ломайся. Все берут. Я беру. Министр берёт. Система берёт. Если ты не возьмёшь — ты её, мать нашу, разрушишь. Понял?

Иван Петрович смотрел на деньги. В голове его что-то щёлкало и перегревалось. Блокиратор, поставленный Месмером, трещал по швам, и из подвала души рвался наружу фамильный бес стяжательства. «Бери! — орал бес голосом деда. — Бери, пока дурак!» А сверху, с небес канцелярского рая, гремел «Глаз»: «Не бери! Позор на всю цифровую деревню!»

И тогда он решился на жест отчаянной, гоголевской диалектики. Он взял пачку денег. Взял и сжал в руке. И громко, с вызовом произнёс в потолок, откуда, как ему казалось, велось наблюдение:

— Я беру! И если это экзамен, то провалите же меня, ибо нет сил моих больше притворяться! А если жизнь — то дайте зажить спокойно, по человеческим, по российским понятиям!

В кабинете повисла тишина. Псояхин замер с открытым ртом. Деньги в руке Ивана Петровича вдруг стали невесомыми, а их поверхность пошла знакомой, страшной рябью. Стены кабинета поплыли, малахит потёк, словно зелёный кисель. Раздался мелодичный, совершенно бездушный звон, и приятный женский голос произнёс отовсюду и ниоткуда:

*«Внимание. Тестирование завершено. Уровень моральной устойчивости: ноль целых ноль десятых. Вы проявили коррупционный умысел. Согласно протоколу, вы подлежите немедленной утилизации… Шутка. Конец симуляции. Результат: положительный. Добро пожаловать в реальность».*

Иван Петрович открыл глаза. Он лежал в уже знакомом кресле, а над ним склонялось улыбающееся лицо оператора.

— Ну, батенька, и напугали же вы нас! — сказал оператор. — В конце чуть не сорвались, но комиссия признала: колебания естественны. Вы приняты. Поздравляю, коллега.

Ивана Петровича, шатающегося, вывели в коридор настоящего, окончательно реального Министерства. Солнце светило в окна так ярко, что резало глаза. Всё было настоящим: пыль на шкафах, запах дешёвого дезодоранта охранника. Не веря своему счастью, он добрался до своего нового кабинета. На столе, сиротливо и невинно, лежал простой белый конверт.

Он вздрогнул. Сердце пропустило удар. Он осторожно, двумя пальцами, приподнял клапан. Внутри была записка, написанная знакомым, псояхинским почерком: *«Это тебе на обмыв. С почином. И не вздумай отказываться — обижусь. Аристарх».* И поверх записки — новенькая, хрусткая пятитысячная купюра.

Иван Петрович сел на стул и тихо, безнадёжно заплакал. Потому что он понял окончательно и бесповоротно: экзамен не кончится никогда. И не было никакого Месмера, и не было симуляции, и всё это — один бесконечный, хитро закрученный государев ребус, где сама жизнь стала проверкой, а проверка — жизнью. А он, маленький человек, навеки застрял между страхом украсть и страхом не украсть. И неизвестно, что страшнее.

А конверт он всё-таки взял. Но на всякий случай, положил в сейф и не тратил — до следующего экзамена, который, как известно, назначается внезапно и длится вечно.