Я уже внутри...⁠⁠

Шторм начался во вторник, а к четвергу я уже перестал считать, сколько раз маяк вздрагивал от ударов. Вода доставала до самого фундамента, волны перекатывались через скалы, и в этом грохоте я услышал звук, которого быть не могло. Сначала подумал — чайка. Потом — что стекло лопается. А потом понял: кто-то скребётся снаружи, по самой двери.

Я открыл. На пороге лежало то, что когда-то было человеком. Или не человеком. Оно было голым, кожа серая, мокрая, с какого-то хрена вся в мелких язвах. Но главное — руки. Вместо ногтей у него торчали длинные, чёрные, зазубренные пластины, как будто из обломанного шифера. Оно подняло на меня лицо — и я увидел, что глаз у него нет. Только два мокрых провала, из которых сочилась густая сукровица.

Я втащил его внутрь. Глупо, да. Но оно дышало, хрипело, и мне показалось, что если оставить его там — оно умрёт. Я положил его на пол в подсобке, накрыл брезентом. Оно не шевелилось, только грудь медленно вздымалась. Я промыл ему лицо тряпкой. Когда я снимал с него корку грязи и соли, кожа слезла вместе с ней — целым пластом, до розового мяса. Оно даже не дёрнулось.

Ночью я не спал. Сидел наверху, в комнате, слушал, как внизу возится это. Сначала просто шуршало. Потом начались удары. Не по двери — по стенам. Раз за разом, ритмично, как будто оно отбивало такт. Я спустился. Оно сидело в углу, согнувшись, и билось затылком о бетон. Затылок был уже весь в крови, волосы слиплись, а оно всё стучало. Я схватил его за плечи, попытался остановить. Оно повернулось ко мне и открыло рот.

Вместо зубов у него была одна сплошная костяная пластина, как у черепахи, только заострённая по краю. И из этой пластины торчали обломки — похоже, оно перекусило что-то твёрдое. Я отшатнулся. Оно выдохнуло — изо рта пахло гнилой рыбой и ржавчиной.

На третий день оно начало говорить. Не словами — скорее набором щелчков и хрипов. Я сидел рядом, менял ему повязки на руках. Пластины на пальцах будто врастали в кожу, глубже, и под ними уже начала проступать кровь. Я попробовал вытащить одну — оно дёрнулось, издало звук, похожий на скулёж, и из-под пластины брызнула тёмная, почти чёрная жидкость. Я оставил его в покое. Кровь всё равно не останавливалась. Сочилась, пропитывала брезент, собиралась в лужу на полу.

Я понял, что оно не умирает. Оно просто лежит и смотрит своими провалами в потолок, и дышит, дышит. А раны на нём не заживают. Кожа облазит кусками, под ней — мокрое мясо, идёт паром. Я видел, как под рёбрами у него двигается что-то, как будто там живут отдельные твари.

В пятницу я решил его убить. Не потому что боялся — просто понял, что это неправильно. Это не человек. Живое, но не человек. Я взял нож, спустился в подсобку. Оно лежало на боку, отвернувшись к стене. Я подошёл, поднял нож. И тут оно повернулось.

Оно улыбнулось. Ну, как умело — пластина во рту приподнялась, показались обломки и что-то тёмное, шевелящееся между ними. А потом оно заговорило. Чётко, по-русски, без щелчков. Голос был мой. Точнее, мой голос, только на две октавы ниже и как будто из глубокой ямы.

— Не надо, — сказало оно. — Я уже внутри.

Я не понял. А потом почувствовал боль в груди. Резкую, как будто мне под кожу загоняют гвозди. Я упал на колени, нож выпал. Расстегнул куртку, задрал свитер. На груди, там, где сердце, кожа вздулась бугром. И под ней двигалось что-то, проступали контуры пальцев. Как будто изнутри меня кто-то пытался выбраться.

Оно село. С него текло, но оно село и смотрело на меня. Я смотрел на свои руки. Под ногтями начало чернеть. Не грязь — сами ногти, от корня к краю, становились тёмными, плотными, как обломки шифера.

Я выполз из подсобки. Закрыл за собой дверь, припёр стулом. Слышал, как оно внутри скребётся. Не по двери — по полу. По стенам. По потолку. Я поднялся наверх, к маяку. Там, у фонаря, я посмотрел на свои руки. Ногти стали длинными. Зазубренные края, чёрные, твёрдые. Я попробовал отодрать один — боль рванула до локтя, из-под ногтя брызнула кровь.

Сейчас я сижу в комнате управления. За окном шторм, внизу оно молчит. Или не молчит — просто я перестал слышать. В груди у меня что-то шевелится. Не больно, просто — шевелится. Как будто я проглотил что-то живое, и оно устраивается внутри.

Я не знаю, сколько ещё пройдёт, пока оно выберется. Но я уже чувствую запах гнилой рыбы и ржавчины. Изо рта.