Всего одно предложение из книги2
Поэтому в Америке, когда заходит солнце, а я сижу на старом, поломанным речном пирсе и смотрю на долгие, долгие небеса над Нью-Джерси, и ощущаю всю эту грубую землю, что перекатывается одним невероятно громадным горбом до самого Западного Побережья, и всю ту дорогу, что уводит туда, всех людей, которые видят сны в ее невообразимой огромности, и знаю, что в Айове теперь, должно быть, плачут детишки, в той земле, где детям позволяют плакать, и сегодня ночью на небе высыпят звезды, и разве вы не знали, что Господь Бог – это плюшевый медвежонок Винни-Пух? вечерняя звезда наверняка уже клонится книзу и льет свою мерцающую дымку на прерии, что как раз ждут прихода полной ночи, которая благословляет землю, затемняет все реки, венчает вершины и обертывает последний берег, и никто, никто не знает, что со всеми случится, если не считать позабытого тряпья старости, я думаю о Дине Мориарти, я даже думаю о Старом Дине Мориарти, об отце, которого мы так никогда и не нашли, я думаю о Дине Мориарти.
Вот именно так завершается произведение Джека Керуака "На дороге". Красиво, а! И всего одно предложение! И даже вопросительный знак в середине — не помеха, ведь он не мешает этому сплошному тексту быть единым предложением.
Пост-расширение для ревью на это произведение.
Ну, Набокову, к примеру, тоже палец в рот не клади по части длинных предложений. Есть еще замечательное вступительное слово Виктора Ерофеева к четырехтомнику Набокова. Я сначала не поняла, во, думаю, даёт Ерофеев! Каждое предложение в предисловии к собранию сочинений написано длинными предложениями, каждое длиной в абзац. А потом начала читать самого Набокова, и тут до меня дошёл юмор Ерофеева.
А рекорд принадлежит Льву Толстому:
" в 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, — в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, — когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков; когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, — в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, — в губернском городе К. был съезд помещиков и кончались дворянские выборы».
189 слов — этот рекорд другие русские классики перекрыть так и не смогли.
Рассказ Виктора Пелевина «Водонапорная башня» полностью состоит из одного предложения, в которое вошло 2799 слов, 15 282 знака (без пробелов), 18 091 знак (с пробелами).Впрочем, многие любители отечественной словесности полагают, что за перекрытие рекорда этот рассказ считать нельзя. Якобы Пелевин нарочно написал его, ограничившись одним предложением, в то время как Толстой просто творил в привычной манере.