Всего лишь 18. Главы 16 и 17⁠⁠

Глава 1

Предыдущая глава

В пятницу в девять утра у тридцать восьмой аудитории собралась небольшая толпа — человек девять, те самые «несчастливчики», оставшиеся без автомата во главе с Настей.

Сергей Степанович открыл дверь ровно со звонком. На нём был строгий серый костюм, лицо казалось бледным и собранным. Он молча запустил всех внутрь, раздал листки с индивидуальными заданиями и сел за свой стол.

— Готовимся письменно. Вызывать буду по одному к своему столу, — сухо объявил он, даже не взглянув на Настю.

Прием зачета шел на удивление быстро. Сергей Степанович не мучил ребят — он принимал листок с ответом, задавал два коротких вопроса по существу, молча ставил «зачтено» в зачётку и отпускал. Получившие свободу студенты хватали куртки и, радостно перешептываясь, выскакивали в коридор.

Настя сидела на третьей парте, упрямо исписывая уже третий лист. Она ждала, когда её вызовут. Но время шло, Филиминов получил свой зачет, Макеева выбежала следом, а профессор словно не замечал Журавлеву. Настя быстро поняла его уловку: он намеренно оставлял её напоследок. Он просто ждал, когда комната опустеет.

Около одиннадцати часов из аудитории вышел предпоследний студент. Тяжелая дверь захлопнулась, и в аудитории тридцать восемь повисла оглушительная, ватная тишина, в которой было слышно только, как за окном шуршит по стеклу злая декабрьская метель.

Сергей Степанович неторопливо закрыл ведомость. Несколько секунд он просто смотрел на серую обложку журнала, а затем медленно поднялся со своего места. Он не стал вызывать её к кафедре. Вместо этого он ровным, размеренным шагом подошёл к выходной двери.

В абсолютной тишине комнаты раздался резкий, сухой металлический щелчок — профессор повернул замок на два оборота, отрезая их от всего института, от Петра Алексеевича с его подозрениями и от Марины, ждущей дома в элитарной квартире.

Настя сидела на третьем ряду, намертво вцепившись пальцами в край парты. Побелевшие костяшки выдавали её с потрохами. Её хвалёная «прививка от женатых», которую она уверенно демонстрировала старому руководителю практики, сейчас рассыпалась в прах. Мозг, забитый славянскими погребениями, мгновенно опустел. Сергей Степанович повернулся. На нём не было походной одежды, только строгий серый костюм, но смотрел он на неё точно так же, как тогда, у ночного лагерного костра — тяжело, в упор, со всей своей мужской обречённостью. Он подошёл к её ряду, молча взял свободный стул от первой парты, перевернул его спинкой вперёд и сел прямо перед ней — на расстоянии вытянутой руки.

— Я всё выучила, — очень тихо сказала Настя.

— Я даже не сомневаюсь... Но мы же сейчас не о славянах будем говорить, правда? — мягко ответил он.

На секунду воцарилось молчание, а затем он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Сергей Степанович не отпускал её запястье, но держал бережно, едва касаясь тёплыми пальцами кожи, словно боялся испугать или сломать ту хрупкую невидимую нить, что снова связала их в этой комнате.

— Настасья... Я ведь думал, что всё прошло. Честно думал.

Он горько, едва заметно усмехнулся, глядя на её исписанные листы, но так и не выпуская её руки.

— Когда практика закончилась и я вернулся в город, к своей привычной, правильной жизни, к жене... Я был уверен, что Пётр прав. Что это просто летний морок, душное солнце, глупость, которая выветрится из головы, стоит мне переступить порог своей квартиры. Я заставил себя вычеркнуть тот овраг. Пообещал себе, что вернусь в сентябре на кафедру строгим, безупречным профессором, который просто прочитает вам курс лекций и примет зачёт. Я весь август ломал себя, Настасья. Убеждал, что мне всё это показалось.

Настя слушала его, не шевелясь. Сердце глухо и тяжело билось в груди. Она смотрела на его бледное лицо, на залёгшие у глаз тени усталости и понимала, какого колоссального, нечеловеческого труда стоил этому взрослому солидному мужчине весь этот осенний самоконтроль на семинарах.

— Но я не смог, — Сергей Степанович поднял на неё глаза, и в них была такая глухая, обезоруживающая обречённость, от которой у неё побежали мурашки. — Ничего не прошло. Я просыпался утром в своей идеальной квартире и понимал, что всё вокруг ненастоящее. А настоящее — здесь. Я закрывал глаза и снова видел, как ты упрямо скребёшь этот кувшин в шурфе, как сердито кусаешь губы под навесом в ливень... и тот поцелуй. Я помню каждое твоё слово, Настасья. Мой разум, который всю жизнь был моей гордостью, просто отказался подчиняться. Я задохнулся в своей правильной жизни без тебя. И когда ты первого сентября зашла в аудиторию и я услышал твой голос... я понял, что окончательно проиграл эту войну с самим собой. Он замолчал. В аудитории снова повисла звенящая, оглушительная тишина. Настя медленно, судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий, сладкий и одновременно пугающий ком. Перед ней сидел мужчина, который сорвал все свои внутренние замки, и его слова были чистой, сокрушительной правдой. Она смотрела в его глаза, её пальцы продолжали лежать в его тёлой ладони, и её железная броня, её двадцатилетний кремень сейчас плавились, не оставляя от прежней заучки ни следа.

Тишина в аудитории тридцать восемь стала удушливой. Настасья смотрела на его руку, бережно сжимавшую её запястье, чувствовала это невыносимое, пугающее тепло и понимала, что летит в пропасть. Он не нашёл в себе сил остановиться. Он сдался своему чувству и пришёл к ней, разрушив всё. Но она... она должна была найти эти силы. За них обоих. Память о сестре Свете и её собственный внутренний стержень рванули вверх последней, отчаянной защитой.

Настасья резко, с силой рванула руку на себя, разрывая контакт. Пальцы Сергея Степановича бессильно разжались.

— Сергей Степанович, вы женаты, — её голос сорвался, но она упрямо заставила его звучать громко и хлёстко. Лицо горело, а к глазам уже подступали горячие, обжигающие слёзы. — Вы женаты. И всё... всё, что вы сейчас сказали, просто разбивается об эту стену. Я... я так не могу. Простите!

Она вскочила со стула так резко, что он с грохотом отлетел назад, ударившись о соседнюю парту. Настасья судорожно сгребла со стола свою зачётку, схватила сумку, даже не собирая исписанные листы, которые так и остались лежать перед онемевшим профессором, и бросилась к выходу.

Руки дрожали так сильно, что она никак не могла поймать защёлку замка. Секунда, вторая... Замок заклинило. Слёзы уже вот-вот готовы были брызнуть из глаз, удушливый ком перекрыл горло.

— Настасья... — донёсся со спины его полный растерянности и боли голос.

— Не надо! — крикнула она, наконец с силой повернув эту не поддающуюся ручку. Дверь распахнулась, и Настасья пулей вылетела в гулкий коридор института. Отойдя всего на несколько метров от тридцать восьмой аудитории, она больше не могла сдерживаться — горячие слёзы хлынули из глаз, и она разрыдалась, закрывая лицо ладонями и быстро идя к выходу.

У лестницы её перехватили девчонки с потока, которые ещё не успели уйти домой. Юля испуганно подбежала к ней, заглядывая в лицо:

— Насть, ты чего? Журавлева, ну ты чего, ревёшь, что ли? Из-за Новикова?

Настасья ничего не могла ответить из-за душивших её рыданий. Она только судорожно качала головой, пытаясь прорваться мимо них к раздевалке. Пацаны у лестницы сочувственно заговорили:

— Да ладно вам, девки, отстаньте от неё. Видите, как её этот сухарь раскатал? Точно завалил.

Юля мельком заглянула в Настину зачётку, которую та судорожно сжимала в руках. На развороте красовалась абсолютно чистая, пустая графа. Напротив фамилии Новикова не было ни единой подписи.

— Ну точно... Вот же гад, — выдохнула староста, провожая Настю взглядом. — Лучшую студентку курса срезал. Жестоко как.

А Настасья уже ничего не слышала. Она выскочила из дверей института в ледяную декабрьскую метель и быстро, почти бегом припустила по заснеженному тротуару в сторону общежития, размазывая слёзы по лицу. Ей было плевать, что подумает группа. Пусть думают про зачёт. Главное, что она спаслась, вырвалась из этой душной ловушки. Но её зачётка действительно осталась пустой. И эта пустота теперь означала, что в январе, сразу после каникул, ей придется вернуться и пересдавать этот зачёт.

Глава 17

За огромным трехстворчатым окном большой квартиры в старом кирпичном доме сплошной белой стеной валил тяжелый новогодний снег. Засыпало тихую улицу провинциального центра, глуша редкие звуки проезжающих машин.

Сергей Степанович стоял у стекла, заложив руки в карманы брюк, и неподвижно смотрел на кружащиеся в свете желтых фонарей хлопья. В комнате было полутемно, пахло хвоей, мандаринами и воском дорогих свечей. На столе остывал красивый праздничный ужин. Из проигрывателя тихо лился меланхоличный джаз.

Сзади бесшумно подошла Марина. Она мягко прижалась к его спине, обвила руками его плечи и уткнулась подбородком ему в лопатку. Её обручальное кольцо тускло блеснуло в полумраке. Это были родные, привычные за девятнадцать лет объятия, которые раньше дарили ему абсолютный покой.

— Серёж... ты опять где-то далеко, — тихо прошептала жена, чуть крепче сжимая руки. — О чём ты думаешь?

Сергей Степанович не шевельнулся. Он так и остался стоять, упрямо глядя в темноту за стеклом, не поворачиваясь к Марине и не обнимая её в ответ. Каждое её теплое прикосновение сейчас выжигало внутри него новую границу вины. Он физически находился здесь, в этой выверенной, благополучной жизни со своей прекрасной женой. Но его мысли, запертые в той тридцать восьмой аудитории под щелчок дверного замка, сейчас летели сквозь эту метель. К девчонке, которая нашла в себе силы сказать ему «нет».

За несколько десятков километров от областного центра, в крепком деревенском доме, этот же самый снегопад плотно залеплял стекла старой деревянной веранды.

Настасья стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному, покрытому морозными узорами стеклу. В комнате было жарко натоплено, пахло дровами и свежеиспеченными мамиными пирогами. На столе в углу лежала её зачетка — всё такая же пустая, напоминающая о грядущем январском кошмаре пересдачи.

Входная дверь с грохотом распахнулась, впустив в дом облако морозного пара. Из сеней в комнату с разбегу влетели одиннадцатилетние близнецы — раскрасневшиеся, облепленные снегом с ног до головы.

— Настя! Смотри, что папа с работы привез! — закричал Колька, победно потрясая в воздухе холщовым мешочком с новогодними подарками от профсоюза.

— Пошли скорее разбирать самые вкусные конфеты! — затараторила Танька, хватая сестру и увлекая за собой к накрытому столу.

Настасья вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она заставила себя улыбнуться, повернулась к родным и послушно пошла за ними — садиться на скрипучий стол, чистить мандарины и провожать старый год. Но её двадцатилетнее сердце, сорвавшееся с тормозов в пустой аудитории, продолжало бешено колотиться. Разбирая конфеты в шуршащих обертках, она упрямо видела перед собой только бледное, обреченное лицо профессора Новикова и его сильные, теплые руки, которые она так безжалостно оттолкнула.