Время очищения⁠⁠

истории деревни Безрадное

Обычно древнее зло приходит откуда-то из глубин. Вырывается из лесной чащи, всплывает со дна голодных болот, из земли, черной как уголь да не плодоносной, выкапывается. В нашем же случае зло пришло прямиком из цивилизации. И имя ему — мелкий розничный бизнес.

Догадался один чудак в нашем Безрадном открыть супермаркет. Дело-то неплохое, если подойти с умом, но ум — понятие хрупкое, легко разбивается о самомнение и какой-то там личный опыт, которым все так бахвалятся. В общем, бизнесмен этот построил магазин на центральной улице и начал завозить товар.

Разумеется, люди потянулись. Тут тебе и авокадо фасованный, и горбуша слабосоленая, и четырехслойная туалетная бумага, и средства для мытья посуды — дошла-таки цивилизация до наших палестин. И всё бы ничего: люди довольны, больше нет нужды ездить в город за зубной пастой, места опять же рабочие, есть теперь куда прогуляться вечером кроме заброшенной котельной и фермы. Да вот только дизайн подвел…

— Вот скажи мне, Денис Денисович, — обратился ко мне мой начальник, участковый дядя Саша, когда у нас под дверью собралось человек тридцать и все требовали официального разрешения спалить супермаркет, — какой идиот в таком месте, как наше, ставит зеркальный фасад? Вопрос риторический. Идиота мы знаем, сами ему разрешения выписывали.

А дело было вот в чем. Примерно через месяц после того как магазин торжественно открылся, один из местных — плотник дядя Миша — поздней ночью шел домой из гостей на автопилоте и совсем забыл, что недавно на его привычном маршруте возник этот самый магазин. Лоб у дяди Миши очень прочный — он им гвозди забивает, когда до молотка дотянуться не может. В общем, при столкновении одно из стекол пошло паутиной трещин, а дядя Миша просто изменил маршрут, пробив на ходу еще и старый соседский частокол.

Следующим утром деревню разбудил не крик петуха, а визг тети Даши, решившей засунуть иголку в оконную раму соперницы, к которой повадился ходить ее муж. В общем, проходя мимо магазина, увидела тетя Даша свое отражение в разбитом зеркале и облучилась проклятием на целых семь лет. На крик сбежалось полдеревни, а дальше всё и так понятно. Проклятие активировалось мгновенно — словно менеджер банка, получивший свежую базу данных из налоговой. В Безрадном стало еще чуточку безраднее.

Ни разу на моей памяти у нас с дядей Сашей не было столько работы за столь короткий срок. На следующий день нас подняли ни свет ни заря.

— Помогите, муж меня убить хочет! — барабанила в дверь нашего участка Аллочка — молодая учительница из недавно построенной сельской школы. Хорошая девушка. Я бы и сам не прочь ее на чай с кальянчиком позвать, если бы не замужем была, да вот только кто успел, как говорится.

— Разберемся, — зевнул дядя Саша, запуская ее внутрь. Мы с ним прошлой ночью засиделись с другим делом, связанным с ночным топотом, да так и уснули на работе.

Оживив заварку кипятком, дядя Саша протянул Аллочке чай, а нам заварил крепкий кофе, способный запустить даже давно истлевшее сердце.

— Рассказывай, — кивнул он Аллочке, и та поведала о событиях этого утра.

— Я, как обычно, готовила Сереже завтрак. Ну все, как он любит: яйца всмятку, хлеб подогрела, помидорчики тоненько нарезала, колбаску пожарила. Ставлю на стол потихоньку, кофе в кружку наливаю, а параллельно болтаю с ним об этом магазине, что вчера всех переполошил. Смеемся. Мы люди несуеверные, проклятий не боимся. А тут он глаза поднял на меня и замолк на полуслове. Я никак не пойму, в чем дело. Стою смотрю на него, улыбаюсь как дура. Вроде ничего не сказала поперек, а он как давай на меня орать, что я его в воровстве обвиняю, что специально молчала все эти годы, а оказывается, всё знала… — слезы потекли из Аллочкиных глаз, крупные, размером с косточку от вишни. — Стол перевернул. Занавески в кофе перепачкал. Кричит, что еду, наверное, отравила и что он тоже не пальцем деланный, может и зашибить. Я даже обуться не успела — сразу к вам.

Мы только сейчас с дядей Сашей увидели, что училка к нам босиком заявилась.

— А в чем, собственно, он вас обвиняет? — спросил дядя Саша, морщась от кофе. — О каком воровстве речь?

— Да если б я знала! — вскинула руки Аллочка. — Пять лет женаты, вроде и воровать друг у друга нечего. Ну бывает, он там мой пинцет на работу утащит, так я же и не против. Пару раз про эпиляцию пошутила, но он вроде не обижался. А тут как будто я ему в душу ведро компоста вывалила.

— Угу… — кивнул угрюмо дядя Саша. — Ладно, посиди-ка пока у нас, попробуем с ним поговорить.

Не успели мы выйти со двора, как нас перехватил другой пострадавший. Председатель Гуськов предстал перед нами практически лысым, хотя еще вчера сидел у нас в участке и без конца проводил расческой по своей пышной, крашеной в рыжий шевелюре. Встретил он нас на лестнице, где собирался с духом, чтобы войти.

— Я, — начал он громко, но как-то неуверенно, — имею право на защиту. Мы, — уже более торжественно продолжил он, — правовое и светское государство. У нас принято разбираться в деталях, интересоваться мотивами, искать точки зрения… — он машинально потянулся рукой к остаткам волос, но не смог ухватиться. — Каждый может оступиться, знаете ли. Некоторые и два, и три, и десять раз. Так уж устроена жизнь — сплошь ямы соблазнов, куда ступают наши ноги. Я не один пользовался положением. Вы, уверен, тоже не пренебрегаете этим.

Он пытался в чем-то оправдаться и заодно обвинить нас с товарищем лейтенантом, но почему-то отводил глаза. Руки его без конца искали, за что зацепиться на макушке, но всё тщетно.

— Разберемся, а пока идите посидите и подумайте над формой подачи, — затолкал его в участок дядя Саша и запер дверь на ключ.

Выйдя за ворота, мы увидели, как десятки деревенских покидают свои дома, и как возвращаются из леса с лукошками или идут с речки в нашу сторону, неся в руках удочки и спиннинги. Одни смотрят прямо на нас с надеждой, другие почему-то еле передвигают ноги, глядя на носы собственных ботинок.

Дядя Саша быстро пробежался взглядом по всем и, заметив того, в ком был уверен больше всего, схватил за шкирку и повел к нам в баню, где закрыл дверь на засов и устроил допрос с пристрастием. Доверенным лицом оказался бухгалтер Тимофей Смирнов: щуплый пыльный мужичок в больших очках и старом драповом костюмчике. Он переехал в нашу деревню в девяностые, спасаясь от бандитов, которым вел черную бухгалтерию.

— Тимофей, что происходит? — спросил дядя Саша. — Почему все такие странные? И ты чего такой чудной? В глаза смотри!

— Не могу, АлексанМитрич, прошу, не заставляйте. Я не знаю, что происходит, но, когда кому в глаза загляну, сразу вижу всё…

— А точнее?

— Всё, что что у меня в душе. Гадость, что меня изнутри гложет, понимаете?

— Не понимаем, — ответил я за начальника.

— Я и сам знаю, что дел натворил в свое время. Прекрасно помню об этом, и незачем старые раны вскрывать. А тут утром зашел на почту, заглянул в глаза тете Кате, так там прям отражение всех моих черных дел и мыслей. Я даже не думал, что я такой мерзкий, понимаете?

— Не понимаем, — снова строго заметил я, но начальник на меня шикнул, чтобы не мешал.

— Скажи, а ты вчера случайно к магазину не ходил, когда зеркальная стена попортилась? — спросил дядя Саша.

— Ходил, — заерзал Тимофей на лавке, — я же рядом живу. А утром эта как завизжит, я сперва подумал, что бандюганы приехали и пытают кого.

— А в зеркало треснутое смотрел?

— Не помню. Может, и смотрел… — бухгалтер умолк, копаясь в собственных мыслях. — Наверное, глянул разок.

— Всё ясно. Свободен.

Дядя Саша открыл дверь бани, и мы втроем вышли на улицу, где нас уже ждала толпа.

— Помогите! — молили люди. — Жить тошно стало!

— Ничего не обещаю, — сказал дядя Саша. — Будем думать, — он наклонился ко мне и сказал на ухо: — Следи, чтобы магазин не спалили, мне нужно сходить за консультацией.

— А если начнется штурм, стрелять на поражение? — испугался я поставленной задачи.

— Угрожай общественными работами. У нас тут больше чем проклятий боятся лишний раз лопатой или веником махнуть, — сказала дядя Саша и, как обычно, ушел в неизвестном направлении.

***

Вернулся он за полночь, когда люди уже разбрелись по своим домам. Я к тому времени отбил три крестовых похода на мелкий бизнес и валился с ног.

— Идем в лес, — сказал дядя Саша. — И председателя тоже захватим.

— В лес? А что там? — не понимал я.

— Не что, а кто. Игумен. Он нам поможет.

***

Председатель к тому времени выдернул остатки волос. В этом ему помог пинцет Аллочки, который она зачем-то постоянно носит с собой. Гуськов уже был готов на что угодно, лишь бы больше никогда не видеть свое истинное отражение в чужих глазах. Сорок лет он подавлял совесть внутри себя, и сейчас она сорвалась с цепи и была готова сожрать председателя изнутри.

— А куда идти? — спросил я у дяди Саши, когда мы вошли в чащу.

— Понятия не имею. У нас компас с собой для этого, — толкнул он вперед хнычущего Гуськова.

Поначалу я не понял, в чем задумка: председатель просто шел, неуклюже переступая через коренья и поваленные стволы деревьев, бубня себе под нос какие-то неразборчивые оправдания. Его мотало из стороны в сторону, но внезапно его взгляд задержался на чем-то, и он вскрикнул.

— Ай! Прошу, не надо! Ну да, я рабочий трактор списал, а сам его продал, а на вырученные деньги крышу у себя заменил и веранду построил, но кто без греха? Кто, я вас спрашиваю? — взывал он к пустоте.

— С кем это он? — спросил я.

— С совестью своей. Верно идем, — ответил дядя Саша и толкнул председателя в спину, запретив тому опускать взгляд.

Лишь когда мы проходили мимо одного из деревьев, я случайно выхватил лучом фонаря два глаза, вырезанных на стволе ножом. Потом эти глаза встречались нам через каждые метров двадцать, председатель вскрикивал и начинал оправдываться, кричать, что он не хотел, что так получилось, или просто громко всхлипывал.

Так мы шли в течение часа, петляя между деревьями, пока не вышли к какой-то каменной часовне. Крыша частично обвалилась, почти все окна были без стекол и даже без рам, деревянные ступени на входе поросли мхом и наверняка сгнили, в звоннице отсутствовал колокол.

— Пришли, — сказал дядя Саша.

— Я туда не пойду! — замотал головой председатель, глядя на вход в часовню.

— Либо туда, либо под суд. Ты тут столько всего по пути уже наговорил, что я тебя могу на три пожизненных закрыть, — строго сказал дядя Саша, и Гуськов, обливаясь слезами, двинулся к двери.

Внутри было темно и холодно. Лишь в одном из углов мерцала маленькая лампадка, едва освещая невысокую статую. Только подойдя ближе, я понял, что это не статуя, а человек в рясе, сидевший на табурете. Лицо его было серым и всё в морщинах. Оно напоминало камень, из которого была сложена часовня. Седые волосы были спрятаны под капюшоном, а глаза закрывала широкая повязка.

— Знакомьтесь, игумен Филипп, — представил нам хранителя часовни дядя Саша.

— Он что, слепой? — спросил председатель, взглянув на повязку и потянувшись к ней пальцами.

— Тебя-то я насквозь вижу, — разомкнул свои тонкие губы игумен, и Гуськов вскрикнул от испуга. — Готов исповедаться? — спросил игумен, и голос его разлетелся по часовне тяжелым эхом.

— А поможет от проклятия избавиться? — дрожа как осенний лист спросил Гуськов.

— Только если ты искренен будешь. А я, поверь, вижу, когда человек врет, — сказал игумен, и у меня внутри всё завибрировало от этих слов. Душа как будто обрела тяжесть, и мне тоже безумно захотелось сбросить лишний груз.

— Буду! — пообещал Гуськов. — Буду искренен.

— Хорошо. А вы, дети мои, сходите пока на озеро, да наберите воды в ведра, — попросил нас Филипп.

Мы послушно вышли. Оказалось, что часовня стояла прямо на берегу озерца, которое я в темноте принял за огромную темную поляну — уж больно гладкой была вода и при этом ничего не отражала, словно впитывала в себя и небо, и луну, и лес.

Набрав воды, мы дядей Сашей решили перекурить.

— А он правда слепой? — спросил я.

— У него глаза повсюду, — затягиваясь, сказал шеф, — и видит он так глубоко, что даже служители церкви его боялись и изгнали, чтобы он их не стыдил.

— А давно это было?

Дядя Саша пожал плечами:

— До революции.

Председатель раскаивался почти до самого рассвета.

— У этого человека столько камней на душе было, что еще на одну часовню хватит, — сказал игумен, когда они оба вышли на улицу. — Пусть полностью в озеро войдет. Это святое место. Вода в себя возьмет всю боль и впитает проклятие. Да и не проклятие это, а спасение твое, — сказал он Гуськову и дал праведного пинка для ускорения. — И много таких? — спросил игумен у нас.

— Половина деревни.

— Хорошо, — кивнул он, — очень хорошо. Давно пора почиститься. А вы чего? — спросил он, повернув голову в мою сторону. Я чувствовал, как его скрытый взгляд проникает мне прямо в сердце.

— Мы тоже, — ответил за меня дядя Саша, и я согласно кивнул.

Гуськов тем временем уже сплавал на середину озера, вернулся обратно и теперь выходил из воды, довольно кряхтя. Он подошел к нам, улыбаясь как новорожденный. Его мокрое, пухлое тело парило, а глаза блестели словно два фонаря.

— Отпустило! — радостно воскликнул он, заглядывая нам с дядей Сашей по очереди в глаза. — Больше ничего не вижу! Никаких мерзостей.

— Потому что все мерзости из тебя вышли. И не вздумай новые копить. В следующий раз раскаянием не отделаешься, — строго сказал игумен, и улыбка председателя сменилась серьезным выражением.

Часовню мы покинули, когда у всех троих на душе было легко, а теплое утреннее солнышко играло на наших мокрых лицах. Вернулись мы следующей ночью и уже с другими пострадавшими. Полностью от проклятия удалось избавиться только через неделю. Слишком много всего копили у себя в душах жители деревни: измены, зависть, злоба. Муж Аллочки, оказывается, украл у будущей тещи деньги, которые та откладывала супругу на операцию еще до свадьбы дочери. А когда тот не дожил до нее, Аллочкин жених всё стащил и купил машину, никому ничего не сказав и придумав какую-то историю про огромную премию. Глупо это всё было. Теща и так бы им деньги отдала. Вот проклятие и напомнило ему о делах его. Бухгалтер после побега от бандитов продолжил в Безрадном свои делишки и прикрывал председателя. Потому нервничал так и защиты искал. Ну а про тетю Дашу вы уже знаете. Она мужа ревновала. Кстати, не напрасно.

Для профилактики к игумену пришла вся деревня. У каждого нашлось в чем покаяться. Кроме плотника дяди Миши. Не зря у того лоб был крепким. Праведным тот лоб был. Он и забор соседу починил, и за разбитое зеркало деньги вернул без лишних просьб.

А что до магазина, так он остался. Владелец только сменился. Не захотел пришлый бизнесмен душу очищать. Председатель выкупил его бизнес, а половину выручки еще несколько лет жертвовал на возвращение долгов и восстановление часовни. Правда, когда ее восстановили, она куда-то пропала вместе с озером. Видимо, чтобы возникнуть вновь, когда на наше Безрадное спустится очередное проклятие.

Александр Райн

тут подписаться на канал в телеграм

тут список городов и ближайших литературных концертов🎭 На очереди Череповец, Ярославль, Вологда, Кострома, Петрозаводск, Тула, Ростов и другие...