Волки (1992)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Сегодня я хочу вспомнить очерк "Волки", опубликованный в ноябре 1992 года и представляющий собой нравственный и политический протест против циничного использования имени Мусы Джалиля в политических спекуляциях, соединённый с размышлением о том, как в России на протяжении десятилетий попирались истинные добродетели, а героизм и порядочность становились опасными для чести и самого имени человека.
«Мы семья поэта Мусы Джалиля, возмущены прозвучавшей 7 ноября в речи г. Анпилова на митинге попыткой вовлечь имя Мусы Джалиля в политические спекуляции с разрушительными целями, глубоко враждебными нравственности нашего мужа, отца и деда.
Его земная жизнь — солдата Родины, патриота страны, погибшего от рук фашистов, его поэтическое слово, полное любви к людям, противостоят политической демагогии и озлобленности властолюбцев, призывам к братоубийственной борьбе, прозвучавшим в речах на Октябрьской и Манежной площадях.
Только безответственные циники в стремлении к власти могут сегодня, когда на почве национальных и социальных конфликтов льется кровь невинных людей, взывать к созданию под любым предлогом, воинственных формирований.
Мы просим защитить честь, достоинство и святое для нас и для многих людей имя Мусы Джалиля.
Семья Джалиль: Амина — вдова, Чуплан — дочь, Татьяна — внучка».
В России трудно быть порядочным человеком. Чем порядочнее, тем труднее.
А героем быть — просто опасно для собственного имени и чести. Десятилетиями все ставилось с ног на голову: в достоинство и героизм возводились доносы и предательство, истинные добродетели — в укор и — для статей Уголовного кодекса. Особенно опасен для имени, трудно восстановим — героизм павших. Погибни Муса достойно, но незаметно, где-нибудь на поле боя среди всех, и имя его не трепали бы ханыги и авантюристы — государственные и дворовые.
Государственные:
23 июня 1941 года, на второй день войны, Муса Джалиль отнес заявление в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Прежде чем следы его затерялись, он успел написать домой немало теплых писем.
Уже были найдены моабитские тетради со стихами, уже известно было о лагерном подполье, которым руководил Муса, уже известно было о гибели татарского поэта в тюремных застенках, когда вдова пришла в Союз писателей СССР — в бытовой сектор. Холод, голод, дочь больна. Амина, по-нашему, по-русски Нина, а если полностью Нина Константиновна, поднималась по парадной лестнице, навстречу ей спускался Ахмед Ерикеев. До войны они жили в Москве неподалеку друг от друга, семья Джалилей — в Столешниковом переулке, Ерикеевых — в районе Сретенки, дружили семьями. Теперь после Мусы он, Ерикеев, возглавил Союз писателей Татарии. В этом, наверное, была своя закономерность. Если бы Муса предчувствовал гибель, он бы сам назвал преемником своего товарища — со спокойной душой.
Она поднималась ему навстречу, и он громко, на весь писательский вестибюль, сказал:
— А ты что здесь делаешь, жена врага народа?
С Ерикеевым бороться было невозможно: член бюро Татарского обкома партии, депутат Верховного Совета СССР.
После войны ее вызывали на Лубянку вплоть до марта 1953 года. Приглашали к 9, а допрос начинали в 12. Всегда — двое следователей, допрос — перекрестный.
Всех, кто был связан с Джалилем по лагерному подполью, отправили в лагеря.
Дворовые:
Нина Константиновна:
— Когда мы увидели на телеэкране Анпилова и услышали сообщение диктора о создании интербригады «Муса Джалиль» для борьбы с существующим режимом, и мне, и дочери стало нехорошо… В 11 вечера передачу повторили. Мы испугались, да, был страх.
На другой день, 8 ноября, женщины позвонили в редакцию телепрограммы «Вестей». Им сказали, что в четыре дня к ним приедут. Они ждали. Вместе составили текст письма.
«Наш муж и отец, который так любил людей и жизнь и погиб за это, никогда не мог бы участвовать в создании подобных военизированных дружин, направленных на борьбу с соотечественниками. Хотелось бы напомнить, что именно эти силы, которые после гибели Мусы в фашистских застенках многие годы топтали его имя, называя «врагом народа», сейчас пытаются использовать его в своих целях».
Но строки остались невостребованными. Тележурналисты, в очередной раз сделавшие рекламу Анпилову, не появились ни в этот день, ни на следующий.
На исходе 9 ноября трое женщин написали в «Известия».
Площадь Москвы, плакаты Сталина с надписями: «Дорогой, любимый», Анпилов — зрелище для семьи Джалиля тяжкое.
После смерти Вождя, спустя чуть более полутора месяцев, а точнее, 25 апреля 1953 год, главный редактор «Литературной газеты» Константин Симонов на свой страх и риск опубликовал семь стихотворений из моабитской тетради.
И семья, и редакция застыли в ожидании.
В 1956 Мусе Джалилю присвоили звание Героя.
В 1957 — Ленинскую премию. Первая Ленинская премия советскому поэту.
Но не тогда в семье вздохнули с радостью — не в 57-м, и не в 56-м, и не в апреле 1953-го. И не в тот уже безоблачный безопасный день, когда Фадеев спросил Нину Константиновну.
— Чем я могу вам помочь?
Еще в 40-х, в разгар плотной опалы, когда вдове задавали на Лубянке одни и те же вопросы: «Кто к вам сейчас приходит? о чем говорят», когда от них, как от чумных, отвернулись все и в Москве, и в Казани — ни визитов, ни писем, ни звонков, тогда, в ту именно пору к ним зашли два молодых поэта-переводчика Семен Липкин и Илья Френкель. У еврея Френкеля была жена татарка. Она сделала подстрочный перевод стихотворений из Моабитской тетради, и они двое — переложили стихи на язык русской поэзии. Здесь, в Столешниковом, в 11-метровой комнатке огромной коммунальной квартиры — 11 комнат, 30 соседей! — в комнатке, из которой ушел на фронт Муса, два поэта вполголоса читали его опальные строки:
Коль обо мне тебе весть принесут
Скажут: «Изменник он! Родину предал»,—
Не верь…
Это была весть от него с того света.
Чулпан:
— Мне было двенадцать лет, я плакала.
Интеллигентный дом, интеллигентные женщины.
— Тогда было страшнее или сейчас? — спросил я.
— Кажется, сейчас, — ответила Нина Константиновна. — Все же нас с Чулпан Бог миловал — ни пыток, ни лагерей. На Лубянке меня допрашивали вполне корректно. Даже намекнули, что против Мусы у них ничего нет. Видимо, кто-то был над ними — партийная власть. Каждый раз внизу меня встречал и провожал полковник, последний раз он даже подал мне пальто. А теперь, когда имя восстановлено и уже несколько поколений руководителей Татарии, да и весь народ в республике, встречают нас с дочерью тепло, с почетом — мы каждый год в день рождения Мусы ездим в Казань, — теперь… именем Мусы пролилась бы кровь, позор нашему имени, позор…
Но почему выбран именно Муса? Коммунист. Боролся с фашистами, жертва фашистов. А кто теперь фашисты? Демократы. Анпилов и Ко теряют тех, кто считает их шовинистами: все у них Россия да русские, только о себе. Что же, хотят вернуть в СССР автономии на положении рабов? Да нет же, вот вам — татарин, погиб на священной войне за СССР.
Кто-то заметит: Татарстан за ним не пойдет — Анпилов за СССР, а Татарстан — за суверенитет. А ему, Анпилову, Татарстан не нужен. На необъятных просторах России, в том числе в Москве, татар неизмеримо больше, чем в самом Татарстане, и люди среди них, как и во всяком народе,— разные. Да если он, Анпилов, наберет в Москве пару тысяч татар с ножами — затея оправдается с лихвой.
Не к нашим ли дням строки Джалиля полувековой давности:
Идет кровавый пир войны.
Дымят леса, горят поселки.
Среди полночной тишины,
Принюхиваясь, бродят волки.
Зеленый луг железом смят.
Поля пустые — смертью дышат.
Глаза волков во тьме горят,
Их ноздри — запах крови слышат.
Стихотворение так и называется: «Волки».
Неразборчивость в соучастниках неизбежно ведет к неразборчивости в средствах. Никогда еще в истории победившая неразборчивая сила не прекращала преследования. Чем тревожнее дни, тем чаще мы говорим — фашизм. Почему? Фашисты убивали чужестранцев, мы — соотечественников. И в количестве убитых сограждан мы далеко превзошли их.
Хорошо помню их. После войны. 101-й километр, где оседала нечистота. Руки в брюки, брюки — в сапоги. Тельняшка под пиджачком, короткий козырек на глаза. Перебросит окурок во рту из угла в угол, плюнет через стиснутые зубы и изящно и молниеносно выдернет из голенища нож. «Вот он — я, возьмите»,— и с прищуром двинется вперед.
…А ведь мы его боимся. Мы, то есть Власть. Все уговариваем себя: осудим — этого-то ему и надо, вознесется как жертва демократического произвола. Так думали когда-то и об Осташвили. Все-таки судили. Кто теперь помнит его? У России много забот, забудут быстро и Анпилова, если получит то, что ему причитается по закону.
Странно: тунеядец — вреден, но не опасен, и мы все-таки от греха подальше высылаем его за пределы Москвы, Анпилов — и вреден, и опасен, но даже этой малой строгости мы к нему не можем себе позволить. Он открыто объявил об отряде для борьбы с законно избранной властью. Что надо еще? Даже могучий Язов задолго до путча опасливо скрывал планы: войска сосредоточены в Подмосковье для сельскохозяйственных работ. А этот не боится: «Вот он — я, возьмите».
Уже перестает удивлять бездеятельность министра с выговором (не велел бы президент разобраться с пятитысячным незаконным войском, так бы и остался очаг), прокуратуры (не вмешался бы президент в нашествие на «Московский комсомолец», по-прежнему «Память» праздновала бы победы на чужих территориях, как это бывало прежде. А прокуратура бы по-прежнему выжидала). Все-то — по указке, как раньше, все — выжидают. Чего? Чья возьмет?
Более всего тревожит сам президент, свои распоряжения милиции и прокуратуре отдающий лишь после решительного и настойчивого вмешательства газет, общественности. Опаздывая, он совершает ошибки предшественника, которые рано или поздно становятся роковыми. Ни обаятельная улыбка по телевидению, ни крутой вид и грозный голос не стоят ничего, когда за ними — бездействие.
Кажется, все ширится пропасть между личным мужеством человека, готового в минуту опасности во весь рост подняться на танк, и гражданской робостью президента державы.
Согласитесь, разница велика — рисковать собственной жизнью или судьбой России, сограждан, которые в тебя однажды поверили.
И прежде, и всегда — исторически — порядочным и совестливым нелегко было в России. Легко, тоже всегда, авантюристам: терять нечего, а приобрести есть что — славу, пусть скандальную; почет, пусть таких же авантюристов; силу, пусть злую, для куража.
Среди полночной тишины,
Принюхиваясь, бродят волки,
Живую чуя кровь…
1992 г.
Минусующие - фанаты Анпилова?)