Тишка, сын Мошани⁠⁠

Текст озвучен каналом RODELION

https://vk.ru/video-189870056_456239672

Сторонние озвучки будут считаться нарушением авторских прав.

Часть первая

Часть вторая Тишка, сын Мошани

За месяц до Рождества Мошань стиснуло морозами. Только печные дымы пытались отпугнуть стужу. Деревушка в тридцать дворов почти утонула в плотных сугробах. Окна сощурились под мохнатыми снежными бровями на наличниках. Обоз, который отправился в губернский город с податью, так и не вернулся. Вот и гадай: то ли дорогу под заносами скрыло, то ли мужики загуляли, то ли беда случилась. Недаром почти две недели надрывались голосистые вьюги, нехорошее пророчили.

Тишка завозился на своей лавке, едва мать встала к скотине. Чего разлёживаться-то? Вода в колодце замёрзла бугристой пробкой, нужно на озеро лошадку с телегой гнать, лёд рубить. А работников-то — он один. Не считать же за помощника деда Прохора, который от старческой немощи уже трое суток дремал на печи, не ел и не пил. Надо бы соседей позвать… Но, поди, их сейчас со двора не докричишься. Онемела и оглохла Мошань от небывалых холодов.

Парень уселся, тряхнул стриженной «под горшок» головой, глянул на иконы в красном углу, поднёс было руку ко лбу и замер от удивления. Святые в тёмных от времени окладах глянули на него красноватыми глазами. Тишка проморгался, но ничего не изменилось: и Святая Троица, и Богоматерь, и Никола-чудотворец пригрозили ему кровавыми взглядами. Да и ладно. Пущай грозят. В Мошани каждый сызмала к плохому готов. Словно мстило гиблое место за то, что его расшевелили люди, поселились там, где издревле был зарок изб не ставить. Тишка перекрестился, ополоснул рожу в кадке и выбежал в сени, чтобы на улицу нос высунуть.

Вычищенный с вечера двор выглядел неприбранным. На реденьком слое свежих снежинок — частые следы материнских катанок. Так в Мошани называли валенки. Тишка справил нужду, прихватил в сенях лампу и протопал к хлеву, чтобы подсыпать лошадке овса. Торить-то путь в снегах — нелёгкое дело. А Карька уже переступала мохнатыми ногами, фыркала — знала, что сейчас хозяин задаст сытного корма своей любимице. Невысокая якутская кобылка была куплена отцом для первенца, и ей сейчас, как и самому Тихону, осьмнадцать годков.

Карька опустила морду и тихонько захрупала смесью зерна. Хозяин прихватил соломы и стал обтирать её шею, ноги и брюхо от инея. Никакой скотинке, кроме местных пород, не выжить холодными зимами. Иной раз плевок замерзал, не успев долететь до земли. А якутским лошадкам при их шерсти в безветренном месте просто благодать, а не стужа.

И вдруг…

Из тёмного угла стойла раздался звук, будто кто-то, громадный и неуклюжий, шоркнул боком по дереву, приготовляясь к прыжку. Тихон замер, не убирая руки со спины лошади. Такое не раз в их глуши случалось, когда медведь-шатун разбирал крыши хлевов, клетей и даже домов. И нападал… Но умница Карька, которой доводилось уходить и от медведя, и от серого зверя, стояла спокойно. Да и во дворе охотничий пёс Брехун не дал бы спать надрывным лаем, если б почуял хозяина тайги. Знать, тут дело в другом…

И сразу же Тишкино сердце сдавила тревога за мать. Она ведь сейчас должна у коров убирать. Но не слышно ни шумного дыхания кормилиц, ни притворно-сердитых окриков мамы.

— Матушка! — позвал Тишка.

Карька подняла голову, покосилась на него почти по-человечьи: чего блажишь, хозяин, как маленький?

Тихон пружинистым мягким шагом лесного человека неслышно прошёл на другую половину хлева. Остановился… Предчувствие беды обернулось отчаянием: коровьи шкуры вмёрзли в груды навоза и соломы. Матушки не было.

Тишка медленно, очень медленно присел, схватил вилы, которые валялись на полу. Наверное, их выронила мама… Выпрямился, принюхиваясь, как зверь, и стал водить лампой из стороны в сторону, чтобы хоть чуть-чуть осветить углы. Но глядеть было трудно: слёзы по матери сразу же схватывались на ресницах крошечными льдинками. «Дедуня Прохор поможет! — в голове вспыхнула мысль. — Он всё знает, всё умеет. Сейчас бы только из хлева выбраться… Карьку жалко оставлять».

Парень попятился, готовый в любой миг швырнуть горящую лампу или тяжёлыми вилами пригвоздить неведомого противника к полу. Потом не выдержал, бросился к лошади, выбил кулаком затвор стойла и, стремглав, не рассуждая — на улицу, под удары пронизывающего ветра, в стужу и темень. Не запомнил, где бросил лампу и вилы. Подумал только о том, что умница Карька догадается выскочить из хлева.

Очухался только в избе. При свете лучины зажёг вторую лампу, подошёл к печке.

— Дедунь… а, дедунь? Кажись, на нас карачун напал. Что делать-то?

Тишка сам не ожидал, что его голос будет таким по-детски жалким. Однако ответа не услышал.

Парень встал на лавку и потянул шкуры, которыми укрывался старик, который не признавал одеял и покрывал. На парня просыпалась труха, угольковая пыль и земля. Деда не было.

Из-за печки донёсся кашель, слабо зашарила по побелке старческая рука. Тихон радостно вздохнул: не пропал дедуня, просто решил спускаться сам, попутал стороны печки да свалился! Парень помог подняться старику, усадил его на лавку, набросил на костистые плечи шкуру. Парень хлюпнул носом, потому что такая худоба означала скорое расставание с дедом, который вынянчил его и остался в избе ведуном, лекарем и советчиком, более дорогим и любимым, чем иная родня.

Старик согнулся от сухого надрывного кашля и спросил:

— Чего сырость разводишь, паря? Али беда какая?..

И тут Тишка не выдержал, заплакал, как дитёнок голопузый:

— Мама… пропала. От коров остались только шкуры. Карька уцелела. Карачун это… По наши души пришёл… И в Мошани будет то же самое, что в Кузаково…

Прохор ткнул парня в лоб кулаком, неожиданно сильным и твёрдым, как железо, и сказал:

— Вот здесь, в твоей башке, карачун. Негоже из-за глупостей слёзы лить. Помнишь, я тебе говорил: карачун придёт — и тебя, и всего мира не станет. Некому будет слёзы лить. А пока ты есть, нет никакого карачуна.

— Но мама… — всхлипнул Тишка.

— Думать давай! — прикрикнул дед. — Какой враг мать твою сгубил? Али зверь напал? С ней не так-то легко справиться, Клавка — баба суровая, бывалая. С твоим отцом на шатуна ходила, белкам из ружья в глаз попадала, а уж зарубленного ею серого зверя не счесть. Говори давай, что в Мошани творится.

Тишка пожал плечами:

— Давно носа со двора не высовывал.

Дед рассердился и разворчался:

— Ну народ пошёл! Забились все по избам, как мыши-полёвки в норы. Я тебя чему учил? Ты хозяин в избе. На улицу вышел — хозяин в Мошани, отвечаешь за деревню. В тайгу отправился — и там за всё ответ держишь. С отца бы пример взял. На лавке сидючи хозяином не стать. Пойди да разузнай, что происходит. Может, ещё кто-нибудь пропал. В хлев не заходи. Вместе туда отправимся… потом.

Тихон и устыдился, и обиделся. И вправду, когда обоз из губернии вернётся, отец спросит с сына не только за мать и хозяйство. Но ведь Тишка сроду понапрасну лавки не просиживал. А дед его отослал, как мальца неразумного. И всё же парень не посмел ослушаться, быстро оделся потеплее и вышел в мутный и тусклый рассвет.

Идти по заваленной сугробами улице было трудно. Тишка миновал свой забор и вспотел от усилий. Попытался заглянуть в заметённую соседскую калитку и почувствовал, как жаркий пот обернулся ледяными капельками. Двор оказался нечищеным, дверь избы распахнутой, ставни сорванными, а за разбитыми рамами стояла темнота. Разве семейство Кузьминых куда-то собиралось? Да ещё уехало так быстро, что бросило дом не заколоченным. Парень втянул ноздрями колючий воздух. Всё ясно, не топили долго, хлеба не пекли, скотина ещё раньше повывелась… Чего же стоять у покинутого дома, как над покойником? Нужно войти, осмотреть всё, не было ли в пропаже всей семьи чьего-то злого умысла… или бесчинства таёжного зверя. А может, и вправду пришёл карачун?..

Тихон прогнал гнилую мысль о безжалостном карачуне, решил рассуждать, как дед Прохор: пока он жив и может что-то делать, ужас здешних мест к нему не подступится. Парень осмотрел двор. Горбушки сугробов, почти гладкие, заветренные, уже превратились в наст. Если вспомнить, когда в последний раз стало чуть теплее, а злые вьюги задремали на склонах гор, то получится, что Кузьминых не было три дня. Эх, ну почему он не зашёл к хорошим людям раньше, не помог, не спас!.. Сидел у лучины да латал старые катанки.

Так-так… В доме всё перевёрнуто, переломано. Но не похоже на бой за жизнь — нет ни капельки крови. Как в его хлеву… Тишка чихнул. Бревенчатые стены сохранили тошнотворный запах. Он знаком молодому охотнику — так воняли жертвы медведя, прикопанные им в укромном месте и сквашенные для лучшего вкуса. Парень развернулся и пошёл прочь. Нужно выполнить дедов наказ, всё обсудить с ним, а потом уж действовать.

Следующие две избы тоже оказались покинутыми. Зато из трубы третьей высоко в небо вонзался берёзовый дым, пахло дёгтем, жизнью и волей. На отчаянный лай Тобика, старой лайки, выглянул горбатый Егорушка, мужик лет сорока. Увечных в деревне называли ласково, как малых детишек. Горбун шикнул на пса, поманил Тишку рукой. Тобик сразу завилял хвостом и улыбнулся во всю пасть Тихону. «Вот ведь какая хитрая животинка! Выслуживается, лаем исходит, но про дружбу помнит», — подумал парень.

В избе всё выглядело ладно и складно: на полу ни соринки, в углу прикорнули кросна, ожидавшие хозяйкиных рук; печь сытно выдыхала запах пекущегося подового хлеба, двое деток уплетали вчерашние лепёшки, а третьего кормила из рожка Степанида, Егорушкина жена. Тишка незаметно вздохнул: когда-нибудь и у него будет своя изба и семья.

— Ну, здрав будь, Тихон Иванович, — улыбнулся Егорушка. — За всю зиму первый раз зашёл. Надо ль чего-нибудь или на охоту собрался, про меня вспомнил? Не время для охоты-то…

Тишка отметил, что глаза у Егорушки отёчные и тускловатые, будто он горевал всю ночь или работал при лучине.

— И тебе здравия, дядя Егор. Не слыхал ли, куда подевались твои соседи? Я мимо шёл, гляжу — калитки распахнуты, двери настежь, а в избах никого.

Егорушка удивился и в знак полной откровенности побожился перед иконами:

— Вот те крест, знать не знаю, ведать не ведаю! И куда ж люди подались в такую стужу да метели?

Тишка спросил:

— Ну а кто знать может, как не добрый сосед?

И пристально глянул в глаза Егорушке. Но оказался слаб перед опытным мужиком, который, несмотря на увечье, добился и уважения средь людей, и крестьянского достатка. Егорушка отговорился:

— Так Кузьмины ваши ближние соседи. Вот и скажи, почему ты не знаешь, куда они снялись из Мошани. Ты, паря, лучше не меня пытай, а стариков навести, не нужно ли чего, всё ли в порядке. Или к ближней заставе на лыжах сбегай, поспрашивай, не слышал ли кто, почему обоза из губернии всё ещё нет. А ещё лучше матери по хозяйству помоги. Клавдия, конечно, баба двужильная, но без помощи любые жилы рвутся.

Тишка опустил глаза на лужицу растаявшего снега, которая натекла с его катанок — так он захотел спрятать от ушлого Егорушки свой злой взгляд. До заставы бежать и обратно — это три дня с ночёвками в лесу на лютом морозе. А Тишке нужно мать разыскивать… Наверное, не стоит говорить Егорушке о том, что она исчезла с их же двора; что в домах пропавших людей всё порушено. И что ему чудится самое нехорошее…

Но Егорушка оказался очень проницательным. Подошёл близко-близко к Тишке и сказал так, чтобы жена не услышала:

— Ты, паря, подумал, что с нами случится то же самое, что с людьми в Кузаково?

Тихон нехотя кивнул. Парень и горбун ещё раз посмотрели друг другу в глаза. Именно они два года назад первыми вошли в опустевшую и разорённую деревню. Тогда Егорушка закатил глаза, рухнул на поросшую травой колею, схватился скрюченными пальцами за горло и прохрипел:

— Карачун здесь зимой был… Всех забрал…

С тех пор крестьяне в Мошани встали друг против друга: одни поверили Егорушке, другие поддержали деда Степана, который провёл тридцать лет на каторге, лба не крестил, молитв не знал и в опустении Кузаково винил лихих людей. Тишка против воли однажды подслушал разговор деда с отцом:

— Ты пойми, Иван, каждый говорит то, что ему выгодно. Егорке нужно, чтобы все верили в карачуна. Ты вспомни, каким он в Мошань явился — босым да драным. Зато теперь чуть не каждый в деревне ему должен хотя бы целковый. Красавицу девку с хорошим приданым за себя взял, живёт не тужит, над скудными урожаями ячменя и покосами не трясётся. Откуда всё взялось у нищего? Разве такому правда нужна? Ему потребно, чтобы народ не поднялся своё добро да жизни родных охранять, чтобы все по избам иконам поклоны били и сидели тихо, — говорил дед Прохор.

— Нельзя просто так в разбойном деле винить человека, — сердито отвечал отец. — Егорушка на лавке не сидит, работает, как все.

Но всё вышло как раз по Егоркиному. Не назначена ли Мошани такая же судьба, как Кузаково? От деревни отступились в жандармской управе губернского города. Недосуг служивым носиться по тайге за разбойничьей ватагой. Из-за холодного лета случился недород. Обоз отправился в город и не вернулся. Люди стали пропадать. Интересно, что на это скажет дед Прохор.

Тишка попрощался, сказал, что навестит одиноких стариков. А о походе на заставу поговорит с дедом.

В Мошани прижились двое бобылей, солдат Крымской войны. Ещё прибилась старушка-странница, заняла брошенную землянку. Безродным помогали всем миром, с пустыми животами они не сидели. А если и приходилось голодать, то делили эту участь со всей деревней. Конечно, Тихону довелось и лопатой помахать, разгрести сугробы во дворах; и дровец наколоть; и снега натопить, потому что колодцы промёрзли во всей Мошани. А вот расспросить бобылей не получилось, они словно языки проглотили. Зато старушка наговорила много: ни сухариков, ни муки ей никто не принёс, не угостили и мясной косточкой для варева. Но людей она не винит: всем сейчас плохо, она-то видела, что во многих домах печи не топят. Вообще все попрятались, только один Егорушка своего коняшку в сани запрягал, ездил куда-то. Но он, хоть и человек уважаемый, на деле паршивец знатный: ни разу к ней не зашёл, узелочка со снедью не принёс. А может, вообще колдун, потому что в дни его отъездов утихала вьюга.

Тихон вернулся домой уже по темноте с плохими новостями: с десяток изб опустело, никто ничего не видел и не знал. А бабка-странница считала Егорушку колдуном. Дед в это время сиднем не сидел, преодолел немощь, натоптал следов у хлева, Карьку увёл в безветренное место, задал ей корма. Избу окурил какой-то дрянью, которая щипала нос и вышибала слезу. Тишка сразу догадался: Прохор понял, что пропажа мамы — дело рук не врага или разбойника, а кого-то другого… И точно: дед велел парню присесть, выслушал вести и, не глядя в глаза, сказал:

— Сколько жил на свете, винил только человека, верил только в человека… Ведь не Господь меня на каторгу отправил, а люди корыстные и злобные. И не Он в тайге нашёл и кров дал, а твой отец. Но и навидался я в рудниках разного… Сейчас вот думаю, что причина всех бед — не обычная разбойничья ватага.

— Карачун? — воскликнул Тишка.

— Да какой там карачун. Это байка, сказка… Есть на свете такие, что обликом люди, но умеют вытворять немыслимое.

— Колдуны или ведьмы?

— Погоди ты… с мысли не сбивай. Расскажу, что видел, но не для передачи другим.

— И даже отцу?

— Твой батюшка первым обо всём узнал. Но отмахнулся, ему удобней верить вон тем картинкам, что в красном углу, — с горечью сказал дед и указал на иконы, почти не видные в поздних сумерках и свете лучины. — Ты вот о чём слушай. Когда меня на каторгу гнали, случился побег. Велели нам ночевать в степном месте, да не под телегами, а под открытым небом. Трое мужичков, похожих на цыган, всё у костерка сидели, пока солдаты его снегом не забросали. Потом стали мужички петь. Только слушать их было невозможно, уж очень те песни напоминали волчий вой. И что ты думаешь, степная стая им откликнулась! Солдатики прикладами цыган побили и сказали, что завтра им хлеба не видать. А утром глядь — на снегу только пятна крови и кандалы. Что тут началось! Всех побили-измолотили, так что потом месяц было трудно двигаться. Но никто из каторжан не знал даже языка беглецов. Два дня нас держали под ружьями без еды и питья. Несколько больных каторжан умерли. А в это время конные помчались вслед беглым. Но только спустя полгода я узнал, что тогда случилось. Конвойные жандармы увидели по отметинам на снегу, что убежали цыгане вместе с волчьей стаей. Вместе с ней дважды делили добычу. В одном селе, в которое беглецы завернули попросить у сердобольных людей хлеба, рассказали, что каторжане заходили к ним на день раньше, чем они сидели у костра и тянули то ли вой, то ли песни! Но их видели весь обоз и стража, да и снег был запятнан кровью!

Изумлённый Тишка, который на время забыл о маме, спросил:

— Да как же такое может быть?!

Дед хмыкнул:

— То-то и оно, что никак… Но было!

— Ещё расскажи!

— Может, после расскажу. А сейчас нужно след Клавдии искать и думать, как мы за неё перед Иваном ответим.

Дед пошевелил губами, но больше ни слова не сказал. Только поставив перед Тишкой холодные щи и бережно отрезав от краюхи кусок хлеба, велел:

— Ешь. К старосте пойдём для совета.

Тихон удивился: на Лукича дед нападал пуще, чем на Егорушку. Ненавидел за что-то седого как лунь старосту. Парень снова загоревал по маме, но щи выхлебал. И тут он услышал, как и давече в хлеву, странный звук, словно кто-то громадный и неповоротливый задел бревенчатую стену. Парень и старик оглянулись на звук, но никого не увидели. Только от незримого движения шевельнулась занавеска над широкой лавкой, где спали родители.

Старик сказал обречённо:

— Не удалось беду отогнать…

— Деда, а ты её какой-то вонючкой отгонял что ли? — стараясь не показать деду свой страх, спросил Тишка.

— Да, такое снадобье в горах смешивают: каменное масло, каменная кровь и каменные слёзы. Не только лечит, но и охраняет. Но, видно, беда пока сильнее… Помоги одеться-то… Худо мне…

— Деда, может, я сам до старосты сбегаю?

— Вместе, Тихон. Только вместе.

Окна дома старосты бросали на снег тёмно-оранжевые пятна света, точно глаза совы, охотящейся в ночи. А в избе было полно народу. Потрясённый Тишка разглядел и старшего Кузьмина, и других людей с осиротевших дворов. Вот это да! Значит, кто-то напустил на него наваждение, морок, и он своими глазами увидел то, чего нет. Так это же здорово, что люди на самом деле живы-здоровы и не сбегали из Мошани! Но дед Прохор всё же покачнулся от такого зрелища, и парень поддержал его под руку. Старику тут же освободили место на лавке. Но дед Прохор подошёл к каждому и поклонился, всматриваясь в лица. Потом успокоился и уселся.

Тишку никто не погнал на улицу, хотя ему, неженатому и неоперившемуся, было рановато находиться на сходе. Парень сам ушёл. И вот почему. Он сначала заметил, как робко выглядывает из-за занавески белая от страха жена старосты Лукича, славившаяся вздорным и боевым характером. А потом принюхался и понял, что густой запах крестьянского жилища перебивает острый и пряный аромат сосновой смолы. И древесина напоминает не о строившихся избах, а о чём-то другом, горестном. Тишку осенило: так пахнет свежесколоченный гроб! И парень незаметно для почтенных жителей Мошани выскользнул из избы. Ему нужно убедиться кое в чём… Но как страшно-то!

Край, где возникла Мошань, был богат лесами, зверем, птицей, но суров к земледельцам. Близкий Север дышал жгучими морозами, ломал деревья бурями. Первые поселенцы нашли средь столетних стволов человеческие кости. Это северный люд приходил сюда для того, чтобы на помостах между деревьев упокоить своих мертвецов, да и кочевали обратно в родные места, оставляя за спиной свои тайны и смерть. Так и пошла гулять по свету легенда, что селиться на этом месте нельзя. А если людям больше некуда идти? Если нигде более не найти свободы? Земли эти государевы, за них нужно было всего лишь платить подать в казну да поставлять солдат для службы.

Мошань зацепила краем северная мерзлота, поэтому зимой было невозможно похоронить отживших свой век. Покойников обряжали, клали в гроб, читали над ними молитвы за неимением попа и относили в большой сарай. А потом ждали, когда земля оттает. Вот к нему-то и поспешил Тишка, неразумный и горячий наследник знаменитого охотника Ивана Дерюгина, воспитанник бывшего каторжника Прохора Бесфамильного. Пробежал с дури пол-улицы, потом назад вернулся и прихватил из сарая старосты топорик и старую лампу, в которой ещё оставалось на донышке масло. Понятно, почему она оказалась в сарае: стекло треснуло и грозило вывалиться. Такая и обжечь может. Но не беда.

А два пса осторожного и скупого Лукича по какой-то причине не залаяли. Да что там, Тишка их вообще не увидел.