Сосновый Бор уже не тихий. Финал⁠⁠

---

Последние багровые полосы заката медленно тонули в чёрной гуще леса. Иван Степанович задвинул последнюю ставню, щёлкнул засовом. Его мир снова сократился до размеров избушки: четыре стены, потрескивающая печь, да керосиновая лампа, отбрасывающая на стены беспокойные тени.

Он действовал на автомате, совершая привычные, успокаивающие ритуалы. Поставил чугунок с остывшей картошкой на загнетку, чтобы к утру она была тёплой. Перебрал и аккуратно сложил в корзинке немногие собранные за день грибы — боровики и рыжики. Их землистый запах смешивался с ароматом смолы от горящих в печи сосновых поленьев и едким духом керосина. Он взял тряпку и долго, тщательно протирал своё ружьё, висевшее на стене. Не для чистки — для успокоения. Гладкая, холодная древесина приклада, знакомые зазубрены курка… это был якорь в мире, который сошёл с ума.

Потом сел за стол и принялся начищать те самые четыре серебряные пули. Он полировал их тряпицей до матового, тусклого блеска. Они лежали на столе тяжёлыми, роковыми монетами — плата за выход из этой ночи. Каждый мускул его тела был напряжён, как струна. Он прислушивался. Лес снаружи замер в неестественной, зловещей тишине. Ни сверчков, ни ветра. Только огонь в печи издавал тихое потрескивание.

Иван вздрогнул, когда в печи с грохотом провалилось прогоревшее полено. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять тремор в руках. «Всё нормально, — пытался он убедить себя. — Просто ещё одна ночь». Но он знал, что это ложь.

И в этот миг тишину разорвал звук.

Не вой. Не рык. А тяжёлый, мерный, влажный топот. Шаги. Огромные, грузные, увязающие в сырой земле. Топ… Топ… Топ… Они приближались к избе. С каждым шагом земля, казалось, слегка содрогалась, и стекло в керосиновой лампе звенело тонко-тонко.

Иван замер, превратившись в слух. Сердце молотком билось в горле. Шаги дошли до самой избы и замолкли. Послышалось тяжёлое, хриплое сопение, словно чудовищные ноздри втягивали воздух, выискивая знакомый запах. Запах страха.

Потом раздался скрежет. Медленный, ужасающий. Будто что-то огромное и тяжёлое проводило когтями по внешней стене избы, сдирая с брёвен щепу и старую краску.

Иван, двигаясь как во сне, поднялся. Его движения были вдруг поразительно чёткими и точными. Всё лишнее ушло, остался лишь голый инстинкт и долг. Он взял со стола четыре пули. Рука не дрогнула ни разу. Он подошёл к ружью, висевшему на стене. Щёлк — открылся затвор. Щёлк — первая серебряная пуля легла в ствол. Вторая.

В это время снаружи что-то уперлось в дверь. Послышался треск древесины. Массивный засов, в который он только что вложил всю свою веру, прогнулся внутрь, жалуясь тонким скрипом. В щель между дверью и косяком хлынул поток того самого тяжёлого, звериного запаха, что витал над скотомогильником.

Дверь снова содрогнулась от чудовищного удара. Послышался громкий хруст — это лопнула центральная доска. В образовавшуюся дыру, размером с кулак, пролезло нечто тёмное, покрытое слипшейся от чего-то тёмной шерстью. И в этой дыре на мгновение мелькнул глаз. Не волчий, не человеческий. Жёлтый, как расплавленная сера, с вертикальным зрачком, полным бездонной, древней злобы.

Затвор щёлкнул с финальным, неумолимым звуком.

Раздался третий удар. Самый сильный. Дверь взорвалась внутрь, разлетевшись на щепки и куски разбитого железа. На пороге, заполняя собой весь проём, вырисовываясь на фоне тёмной ночи, стояло Оно.

Существо было гибридом кошмара и реальности. Невероятно высокое, на кривых, мощных задних лапах, покрытое грубой, свалявшейся шерстью, по которой струилась тёмная жидкость. Морда, вытянутая в волчий оскал, была усеяна клочьями чего-то свежего, а из пасти, усеянной рядами ножевидных зубов, капала слюна. Но самое ужасное — в его глазах горел не просто звериный голод. В них светился разум. Древний, извращённый, наслаждающийся моментом охоты.

Оно сделало шаг вперёд, внутрь избы, подняв когтистую лапу для удара.

Иван не видел ничего, кроме этой жёлтой цели-глаза. Он не слышал своего крика, не чувствовал отдачи. Грохот выстрела оглушил всё, заполнив маленькую избушку дымом и яростью.

Серебряная пуля попала точно в цель. Жёлтый глаз погас, разорвавшись в кровавую массу. Существо издало звук, невыносимый для человеческого уха — не крик боли, а вопль абсолютной, вселенской ярости и непонимания. Оно затрепетало, схватилось за морду своими когтистыми лапами, отшатнулось назад, задев косяк двери и обломав его.

Второй выстрел, почти сразу же, угодил ему в открытую пасть. Послышался отвратительный хруст и шипение, будто раскалённый металл коснулся льда. Чудовище рухнуло на порог, забилось в последних, страшных судорогах, издавая хриплые, клокочущие звуки.

Иван стоял, не в силах пошевелиться, с дымящимся ружьём в руках. В ноздри ему ударил запах палёной шерсти, крови и чего-то невыразимо древнего, умирающего.

Судороги стали слабеть. Огромное тело стало медленно меняться, терять форму, словно воск, стекающий с горящей свечи. Шерсть втягивалась, кости трещали и ломались, принимая иное очертание. Через несколько минут на пороге, среди обломков двери, лежало не чудовище. Лежал тощий, измождённый человек с длинными седыми волосами, в лохмотьях одежды, с ужасными ранами на лице и в горле. Незнакомец.

Тишина вернулась. Слышалось лишь потрескивание огня в печи да тяжёлое дыхание Ивана Степановича.

Он подошёл к порогу, выглянул наружу. Ночь была по-прежнему чёрной, но её удушающая густота ушла. Откуда-то снова донёсся стрекот сверчка. Потом другой.

Лес снова дышал. Он был чист.