Соска⁠⁠

Пропустив грохочущую по рельсам конку, бричка выехала на площадь Курского вокзала. Пахнуло креозотом, угольным дымом, дёгтем и ещё каким-то запахом, присущим всем железным дорогам.

Лениво бранились, пытаясь разъехаться извозчики. Покрикивали усатые носильщики. Плакали дети. Нестройно пела компания подвыпивших фабричных. Заливалась лаем мечущаяся стая бродячих собак.

Софья Андреевна, привстав в бричке, не сразу заметила сестру, стоящую у стены станции.

- Налево! - ткнула она зонтиком в спину сидящего на козлах Мартынова. – Налево правь!

Мартынов, отставной солдат, прежде воевавший под командованием Толстого в Крымскую кампанию, ругаясь вполголоса, принялся объезжать тарантас, окружённый семейством галдящих дачников.

Софья Андреевна, не дожидаясь, спрыгнула из брички и поспешила к сестре.

- Таня!

- Соня!

Обнялись, расцеловались. Отступили на шаг, рассматривая друг друга, и снова обнялись.

- Вещи прими, - распорядилась Софья Андреевна подъехавшему Мартынову.

Тот, чуть поклонившись гостье, буркнул на армейский манер: «Здравия желаю» - и взялся переносить в повозку чемоданы, портпледы и шляпные коробки.

- Точно зимовать у нас собралась, - недовольно ворчал он, укладывая в бричку поклажу.

Сёстры, не в силах оторваться друг от друга, говорили не умолкая. О детях, о здоровье, о почивших и ныне живых знакомых, об урожае яблок.

Мартынов, закончив с чемоданами, забрался на козлы и оттуда мрачно поглядывал на беззаботно щебетавших барынь.

- Однако, - наконец прогудел он, - ехать надобно.

- Садимся-садимся, - спохватилась Софья Андреевна. – По дороге поговорим…

Выехали из города.

- Как мой обожаемый, Лев Николаевич? – спросила сестра. – Здоров ли? Пишет, не покладая рук?

- Nous sommes brouillés (Мы в ссоре), - помедлив, ответила Софья Андреевна и многозначительно кивнула на правящего лошадьми Мартынова, давая понять, что сия тема не для его ушей.

- Continue (Продолжай), - понимающе качнула головой гостья, после чего сёстры перешли на французский.

- С полгода назад, сейчас уже и не вспомню кто, познакомил нас с московским доктором Покровским. Узнав, что тот готовит к изданию брошюру «Об уходе за малыми детьми», Лев воспылал желанием ознакомиться с рукописью. Взялся читать и точно помрачился рассудком! Целыми днями стало только и разговоров о том, что книга спасёт тысячи детских жизней. Чуть не наизусть выучил главу о питомниках для новорожденных в деревнях. Принялся переписывать раздел о вреде соски.

- Соски? – удивлённо переспросила сестра.

- Ну да. Бабы в деревнях, дабы унять капризничающего ребёнка, заворачивают в тряпицу нажёванный хлебный мякиш и суют в рот дитю. В этом, по мнению г-на Покровского, и кроются причины болезней новорожденных.

- Я, кажется, читала где-то о недавно открытых бактериях.

- В бактерии Лев не верит, да и бог с ними. Он, только вообрази, отправился в соседние Кочаки и, обойдя одну за другой все избы, требовал отказаться от сосок. Обвинял баб в невежестве. Ругался, горячился. А увидав у одного грудничка во рту соску, вытащил её и растоптал. Перепугал всех до смерти! Затем, вернувшись домой, написал доктору, что настоятельно рекомендует излагать содержимое брошюры простым народным языком. Дабы суть была понятна крестьянам.

- Вполне разумно.

- Конечно, разумно! Однако у г-на Покровского ничего не вышло, и Лев сам принялся за правку. Забросил начатую комедию и незаконченную повесть, над которой работал больше года. Заперся в кабинете и носа несколько месяцев не казал. И вот неделю назад, сияя, подходит ко мне и протягивает стопку исчёрканных листов. Они с доктором, оказывается, уже договорились издать сей труд в «Посреднике», озаглавив «Об уходе за малыми детьми».

Софья Андреевна, раскрасневшись, достала из рукава носовой платок. Промокнула лоб.

«Ты уверен, Лёвушка, - спрашиваю, - что крестьяне станут покупать вашу книгу?

- Разумеется, - отвечает.

- И вечером, закончив работу в поле, мужик при свете лучины будет по слогам читать её своей бабе. Чтобы та знала, как часто надо купать дитя и проветривать избу?

- Не вижу в том вреда. И чем донимать меня глупыми вопросами, возьми черновики и перепиши набело».

Софья Андреевна зло рассмеялась.

«Прости, - говорю, - но делать этого не стану. Вполне достаточно того, что я занимаюсь усадьбой и московским домом. Воспитываю детей. Руковожу слугами и учителями. Разбираю счета. Принимаю бесконечных гостей. Веду переписку с издательствами и книготорговцами. И да! Я готова десятки раз переписывать твои романы, но участия в заранее обречённой затее не приму. Уволь».

- Браво! - воскликнула сестра.

- С того дня мы больше не разговаривали, - всхлипнула Софья Андреевна. – А рукопись Лев отослал своему мерзкому потатчику Черткову.

И она заплакала.

***

Лев Николаевич встретил гостью на крыльце усадьбы. Раскрыл объятия, назвал «милым другом», засыпал вопросами. По сложившейся между ними традиции, чуть подтрунивая, восхитился свежестью и красотой.

- Отдыхай с дороги и спускайся к чаю. Надеюсь, ещё не забыла вкус нашей яблочной пастилы?

Проводил до дверей комнаты.

Вернувшись во двор, подошёл к Мартынову, выгружающему поклажу из брички.

- Как доехали? – тихо спросил он.

- Всё слава богу.

- О чём дамы говорили в дороге?

- Барыни, - ухмыльнулся Мартынов, - что б я слов не разобрал, по-французски беседовали.

- Ну а ты?

- Так я и не разобрал, - развёл руками Мартынов.

- Ну да. Разумеется, - прикусил губу Толстой.

- Софья Андреевна сначала вроде как сердилась, а потом разревелась.

- Вот как, - довольно улыбнулся граф.

Поднял стоявшую на земле шляпную коробку гостьи. Задумчиво повертел, разглядывая.

- Не дал создатель бабам ума, - наконец произнёс он. – Оттого мужьям и приходится за них думать. Потому пойду, помирюсь с Соней. Скажу, что прощаю и обиды не держу.

Поднялся на крыльцо с коробкой в руке.

- Рукопись-то, - обернулся к Мартынову, - я Черткову не отправлял. Представь, как Соня обрадуется.