Сиротская мера (сказка)⁠⁠

Пока дети малы были, сочинял им сказки попроще, все про Мурзятку, рыжего котенка. Где-то 41 штука вышла. Одну только опубликовал. Теперь сын подрос, сказки получаются посюжентее. Вот одна из них.

В стране всеми знаемой, при царе, не знамо знаменитом, жил народ не абы какой бедный, да и не больно богатый. У кого изба с крыльцом, у кого крыльцо без избы, а у кого и мечты такие тощие, что им самим сена подбросить хотелось. Царя тот народ любил — по крайней мере, летописцам своим так писать царь указывал. А в указах, знамо дело, бумага терпеливая: по ней и волк овцой ходит.
Жил в той стране сирота Егорка. Прозвали его Безмерным. Не потому, что велик ростом, а оттого, что нигде ему меры не находилось: за столом — лишний, в избе — чужой, в работе — мал, в плате — невелик. Поп его грамоте учил, а попадья - стирке. Кто даст подзатыльник — тот "воспитатель". А кто платы за работу не додаст — тот человек "рассудительный".
Больше всех любил его обмерять мельник Трофим. Совесть у него между жерновами перемололась и на отруби ушла. Однажды велел Трофим Егорке таскать мешки. С утра Егорка рожь таскал, к обеду — муку, к вечеру — мешки секретные, про которые мельник шептал: «Не твоё дело, таскай». К закату у Егорки в руках злые кузнечики завелись от усталости.
Вышел Трофим, отряхнул бороду:
— Получай, сирота.
Бросил мешочек, а он легкий, будто его не мукой наполняли, а только с амбарным замком познакомили.
— Дядя Трофим, я ж ладони до костей истер!
— Вот тебе и горсть в ладони — жалованье тебе короед! Радоваться надо.
— Радуюсь, — сказал Егорка. Сироте ведь безопаснее соврать, чем честно заплакать.
Пришёл Егорка в свою баньку, где в углу он жил, он да сквозняк под полками. Сел на лавку, развязал мешочек. Горстка муки на дне — мышь бы увидела, перекрестилась. Вдруг стук. Входит старичок: глаза такие, будто сразу на то место смотрят, где у человека правда спрятана.
— Накорми, сынок, чем можешь, который день крошки во рту не было!
Жалко своей муки Егорке, да делать нечего — сам бывало голодал, знает каково это. Замесил он ту горстку, испёк лепёшку на углях. Поделил поровну. Старичок ест, кивает:
— Хорошая у тебя мера, Егорка. Мала, не крива.
Вынул старик из рукава деревянный гранец, потемневший, с железным ободком, таким обычно муку в старину мерили.
— Бери. Эта мерка, чужого не прибавит, своего не убавит. Только смотри: первой она тебя самого перемерит.
Сказал — и исчез, будто и не было. Только снег за дверью нетронутый лежит.
Высыпал Егорка в чашу остатки мельниковой муки в мерку. И дна не покрыло. Но вдруг стала мерка тяжелеть, лавка под ней скрипнула. Пыль мучная в ней поднялась слоями: слой за утренние мешки, слой за вечерние, слой за боль в плечах, слой за слово «радуюсь», сказанное вместо правды. Наполнилась мерка до краёв, и проступило на горке:
РАБОТЫ — СЕМЬ МЕР. ОБИДЫ — ЧЕРЕЗ КРАЙ.
Шевельнулся пустой мешочек, зашуршал — и наполнился мукой ровно по совести. Не больше, не меньше.
Наутро пошёл Егорка к мельнице. Встретил вдову Агафью. Принесла она мешочек ржи, а Трофим ей выдал муки на донышке:
— Рожь нынче пустая у тебя, Агафья. Год такой.
Взяла вдова мешочек — спорить с мельником, что с жерновом целоваться. Но у Егорки за пазухой мерка потяжелела.
— Тётка Агафья, — говорит он, — дай погляжу. Глаз у меня сиротский, он недомер видит.
Засмеялся Трофим, да зря. Поставил Егорка мерку, зачерпнул. Мука в ней осела, как в яму, и проступили буквы:
АГАФЬИНА РОЖЬ — ТРИ МЕРЫ. СКАЗАНО: ГОД ТАКОЙ. НА САМОМ ДЕЛЕ: МЕЛЬНИК ТАКОЙ.
Стукнула мерка по лавке. Остановились жернова. Из амбара сама собой потекла мука — бело, послушно — прямо в мешок Агафьи. Ровно две меры с половиной досыпалось. Трофим прохрипел: «Моё!», а на мерке ответ: «Чужое в своём амбаре своим не становится».
Пошёл по стороне той слух. Повезли Егорку к царю. А царь любил знаменитым считаться: смотрел далеко, а видел близко — кто кланяется, а кто нет.
— Померишь меня, сирота?
— Померю, коли в мерку влезешь. Не телом, а делом.
Поставил Егорка мерку на карту царства — реки синие, дороги золотые. Мерка пустая.
— Что ж так? — удивился царь.
— По счастью народному — пусто.
— У меня войско велико! — кричит царь.
А мерка пишет: «Войско велико, материнская доля не считана».
— У меня казна полна!
«Казна полна. Мера пуста».
И тут стала мерка расти. Стала с амбар, стала с площадь. Оказались в ней и царь, и баре, и мельник Трофим. Стукнула мерка дном — и покатились мешки из амбаров к тем, у кого были взяты. Пошли межевые камни через поля, возвращая вдовам прихваченные полоски. Где братья наследство криво делили — там изба треснула, пока каждый своего не признал.
Да и у бедных нашлось: у кого сковорода соседкина под печью, у кого клубок чужой в сундуке. Всем стало неловко — будто душа без рубахи на морозе стоит.
— Что же делать? — спросил царь.
А мерка на дне пишет: «Своё бери. Чужое верни. Малого не обмерь. Сиротского не тронь».
Стали жить по справедливости. Богатые ворчали, что их разоряют. Бедные ворчали, что им вернули меньше, чем они в мечтах насчитали. Поначалу многие и в гости ходить перестали: стыдно было за утаенное.
Но понемногу привыкли. Начнёшь обвешивать — весы кряхтят. Соврёшь — ложка в щах поперёк встанет. А сиротское тронешь — петух три дня будет кричать «Стыд-то какой!».
Егорка избу себе поставил — не большую, не малую, а в меру. Мерку в красный угол повесил. Приходили к нему люди, да он не судил — только мерку ставил. А она своё дело знала.
Малой мерки не страшись — кривого сердца сторонись. Она ведь только лишнее отнимает. А это, скажу вам, поначалу всякому неприятно. Зато потом легче дышится.
Вот и сказке мера. Кто слушал — тому полная. Кто понял — тому с верхом. А кто чужое держит — лучше сам перемерь, пока мерка не пришла.