Серия «Сказки»

Пока дети малы были, сочинял им сказки попроще, все про Мурзятку, рыжего котенка. Где-то 41 штука вышла. Одну только опубликовал. Теперь сын подрос, сказки получаются посюжентее. Вот одна из них.

В стране всеми знаемой, при царе, не знамо знаменитом, жил народ не абы какой бедный, да и не больно богатый. У кого изба с крыльцом, у кого крыльцо без избы, а у кого и мечты такие тощие, что им самим сена подбросить хотелось. Царя тот народ любил — по крайней мере, летописцам своим так писать царь указывал. А в указах, знамо дело, бумага терпеливая: по ней и волк овцой ходит.
Жил в той стране сирота Егорка. Прозвали его Безмерным. Не потому, что велик ростом, а оттого, что нигде ему меры не находилось: за столом — лишний, в избе — чужой, в работе — мал, в плате — невелик. Поп его грамоте учил, а попадья - стирке. Кто даст подзатыльник — тот "воспитатель". А кто платы за работу не додаст — тот человек "рассудительный".
Больше всех любил его обмерять мельник Трофим. Совесть у него между жерновами перемололась и на отруби ушла. Однажды велел Трофим Егорке таскать мешки. С утра Егорка рожь таскал, к обеду — муку, к вечеру — мешки секретные, про которые мельник шептал: «Не твоё дело, таскай». К закату у Егорки в руках злые кузнечики завелись от усталости.
Вышел Трофим, отряхнул бороду:
— Получай, сирота.
Бросил мешочек, а он легкий, будто его не мукой наполняли, а только с амбарным замком познакомили.
— Дядя Трофим, я ж ладони до костей истер!
— Вот тебе и горсть в ладони — жалованье тебе короед! Радоваться надо.
— Радуюсь, — сказал Егорка. Сироте ведь безопаснее соврать, чем честно заплакать.
Пришёл Егорка в свою баньку, где в углу он жил, он да сквозняк под полками. Сел на лавку, развязал мешочек. Горстка муки на дне — мышь бы увидела, перекрестилась. Вдруг стук. Входит старичок: глаза такие, будто сразу на то место смотрят, где у человека правда спрятана.
— Накорми, сынок, чем можешь, который день крошки во рту не было!
Жалко своей муки Егорке, да делать нечего — сам бывало голодал, знает каково это. Замесил он ту горстку, испёк лепёшку на углях. Поделил поровну. Старичок ест, кивает:
— Хорошая у тебя мера, Егорка. Мала, не крива.
Вынул старик из рукава деревянный гранец, потемневший, с железным ободком, таким обычно муку в старину мерили.
— Бери. Эта мерка, чужого не прибавит, своего не убавит. Только смотри: первой она тебя самого перемерит.
Сказал — и исчез, будто и не было. Только снег за дверью нетронутый лежит.
Высыпал Егорка в чашу остатки мельниковой муки в мерку. И дна не покрыло. Но вдруг стала мерка тяжелеть, лавка под ней скрипнула. Пыль мучная в ней поднялась слоями: слой за утренние мешки, слой за вечерние, слой за боль в плечах, слой за слово «радуюсь», сказанное вместо правды. Наполнилась мерка до краёв, и проступило на горке:
РАБОТЫ — СЕМЬ МЕР. ОБИДЫ — ЧЕРЕЗ КРАЙ.
Шевельнулся пустой мешочек, зашуршал — и наполнился мукой ровно по совести. Не больше, не меньше.
Наутро пошёл Егорка к мельнице. Встретил вдову Агафью. Принесла она мешочек ржи, а Трофим ей выдал муки на донышке:
— Рожь нынче пустая у тебя, Агафья. Год такой.
Взяла вдова мешочек — спорить с мельником, что с жерновом целоваться. Но у Егорки за пазухой мерка потяжелела.
— Тётка Агафья, — говорит он, — дай погляжу. Глаз у меня сиротский, он недомер видит.
Засмеялся Трофим, да зря. Поставил Егорка мерку, зачерпнул. Мука в ней осела, как в яму, и проступили буквы:
АГАФЬИНА РОЖЬ — ТРИ МЕРЫ. СКАЗАНО: ГОД ТАКОЙ. НА САМОМ ДЕЛЕ: МЕЛЬНИК ТАКОЙ.
Стукнула мерка по лавке. Остановились жернова. Из амбара сама собой потекла мука — бело, послушно — прямо в мешок Агафьи. Ровно две меры с половиной досыпалось. Трофим прохрипел: «Моё!», а на мерке ответ: «Чужое в своём амбаре своим не становится».
Пошёл по стороне той слух. Повезли Егорку к царю. А царь любил знаменитым считаться: смотрел далеко, а видел близко — кто кланяется, а кто нет.
— Померишь меня, сирота?
— Померю, коли в мерку влезешь. Не телом, а делом.
Поставил Егорка мерку на карту царства — реки синие, дороги золотые. Мерка пустая.
— Что ж так? — удивился царь.
— По счастью народному — пусто.
— У меня войско велико! — кричит царь.
А мерка пишет: «Войско велико, материнская доля не считана».
— У меня казна полна!
«Казна полна. Мера пуста».
И тут стала мерка расти. Стала с амбар, стала с площадь. Оказались в ней и царь, и баре, и мельник Трофим. Стукнула мерка дном — и покатились мешки из амбаров к тем, у кого были взяты. Пошли межевые камни через поля, возвращая вдовам прихваченные полоски. Где братья наследство криво делили — там изба треснула, пока каждый своего не признал.
Да и у бедных нашлось: у кого сковорода соседкина под печью, у кого клубок чужой в сундуке. Всем стало неловко — будто душа без рубахи на морозе стоит.
— Что же делать? — спросил царь.
А мерка на дне пишет: «Своё бери. Чужое верни. Малого не обмерь. Сиротского не тронь».
Стали жить по справедливости. Богатые ворчали, что их разоряют. Бедные ворчали, что им вернули меньше, чем они в мечтах насчитали. Поначалу многие и в гости ходить перестали: стыдно было за утаенное.
Но понемногу привыкли. Начнёшь обвешивать — весы кряхтят. Соврёшь — ложка в щах поперёк встанет. А сиротское тронешь — петух три дня будет кричать «Стыд-то какой!».
Егорка избу себе поставил — не большую, не малую, а в меру. Мерку в красный угол повесил. Приходили к нему люди, да он не судил — только мерку ставил. А она своё дело знала.
Малой мерки не страшись — кривого сердца сторонись. Она ведь только лишнее отнимает. А это, скажу вам, поначалу всякому неприятно. Зато потом легче дышится.
Вот и сказке мера. Кто слушал — тому полная. Кто понял — тому с верхом. А кто чужое держит — лучше сам перемерь, пока мерка не пришла.

Сказка про котомку-неберушку

Жил в одной деревне Иван. Не царевич, не купеческий сын, не богатырь с плечами в две телеги, а простой Иван по прозвищу Дурак. Дураком его звали не за то, что у него вовсе ума не было, а за то, что чужой хитрости он не понимал. Скажут ему: «Не бери!» — он не берёт. Скажут: «Молчи!» — молчит. Скажут: «Иди туда, где смерть сидит» — идёт, да ещё и в дверях обернётся: «А смерть-то дома будет или подождать велела?»

Жена у него была Марфа Быстроглазая. Баба хозяйственная: у неё и щепка без дела не валялась, и муха зря по избе не летала — всё норовила её Марфа к делу пристроить, хоть бы пыль крыльями разгонять.

— Ваня, — говорила она, — ты не дурак. Ты хуже. Дурак хоть случайно пользу найдёт, а ты и пользу мимо пропустишь, ещё и поклон ей в пояс отвесишь.

— Может, и так, Марфушка, — отвечал Иван. — Тебе виднее, у тебя глаза быстрее.

Вот однажды пошёл Иван за водой и видит: в омуте три филинёнка барахтаются. Головы большие, глаза круглые, сами мокрые, сердитые — будто их не из воды вынули, а в долг записали. Сбежался народ.

— Топи! — кричат. — Филинье племя! Вырастут — кур таскать станут!

Иван почесал затылок:

— Куры у нас и днём пропадают. Стало быть, не в филинах дело.

Вынул он филинят, завернул в полу кафтана, домой принёс. Марфа как увидела — за ухват схватилась:

— Ты бы ещё волчонка в зыбке качал!

— Волчонка нельзя, — рассудил Иван. — Зыбка мала, не развернётся.

Выходил он филинят. Кормил мышами, сушил у печки, разговаривал с ними уважительно. Те выросли и улетели. Марфа только перекрестилась:

— Слава Богу, хоть эти постояльцы кормиться не просят.

Прошло время. Позвал Ивана барин Гаврила Умников. Был барин такой умный, что сам себя каждое утро опасался: вдруг за ночь ещё умнее стал?

— Баба твоя, мне деньгу должна. А потому, пойдёшь, Иван, в Чёрный лес, — говорит барин. — Там филин живёт, величиной с избу. Принесёшь мне его перо.

— А коли съест? — спросил Иван.

— Тогда не принесёшь.

— Оно верно, — согласился Иван. — Мёртвому с пером несподручно.

Пошёл он в Чёрный лес. Ночь там была густая, как кисель в постный день. Только Иван не боялся. Не потому что храбрый, а потому что не догадался. Вдруг шум поднялся, деревья к земле пригнулись, и сел перед ним филин — крыло как крыша, глаза как два самовара в темноте.

— Кто таков? — ухнул филин.

— Иван я. За пером пришёл. Барин велел. Не дашь — посижу, подожду, может, само выпадет.

Филин присмотрелся:

— Это ты моих малых из омута вынул?

— Я. Только они тогда поменьше были. Ты их, видать, хорошо кормил, вон как вымахали.

Филин захохотал, да так, что у зайца за версту шапка с головы слетела, хоть шапки у него и отродясь не бывало.

— Бери перо, Иван. Махнёшь им — дорога сама под ноги ляжет. Только гляди, кому дорогу стелешь.

Принёс Иван перо барину. Тот аж со стула вскочил:

— Живой?

— Живой, — сказал Иван. — А надо было иначе?

Барин губы поджал. Не любил он, когда поручения плохо кончались, а особенно когда они хорошо кончались не для него одного.

— Тогда ступай с этим пером, Иван, на Медную гору. Там золото лежит, да стерегут его каменные бабы. Кто подойдёт — защекочут до смерти. Принесёшь мне золота.

— А мне сколько взять? — спросил Иван.

Барин аж просиял:

— Себе? Да ничего. Всё моё!

— Ну, раз твоё, так твоё, — сказал Иван.

Махнул филиновым пером, дорога под ноги легла. Пришёл он к Медной горе. Выскочили каменные бабы, да ну его щекотать. А Иван стоит, улыбается.

— Спасибо, тётушки. У меня как раз между лопаток чесалось, никак не достать было.

Щекотали они его, щекотали, сами рассмеялись, от смеха треснули и рассыпались. Открылось золото. Набрал Иван, сколько барин велел, и принёс. Себе ни крошки не утаил. Вернулся домой пустой.

— Где золото? — спросила Марфа.

— У барина.

— Ты его видел?

— Видел.

— В руках держал?

— Держал.

— И себе не взял?

— Так не моё же.

Марфа села на лавку и долго смотрела на Ивана.

— Ваня, иди-ка ты вон из избы.

— Далеко?

— Куда глаза глядят.И без пользы для хозяйства, не возвращайся!

— Мои медленно глядят, — сказал Иван. — Ну да пойду, как сумеют.

Взял он шапку и вышел. Не обиделся. Иван вообще обижаться не умел: начнёт было, да забудет, на кого. Идёт дорогой, навстречу старичок: кафтан латаный, борода белая, глаза смешливые.

— Куда, Иван?

— Жена выгнала. За честность, кажется. Точно не знаю, она быстро говорила, я не поспевал.

Старичок засмеялся и протянул ему котомку — простую, холщовую, но чистую.

— Вот тебе котомка-неберушка. Чужого для себя не держит, своё не теряет. А вот мешок. Отнеси на болото и не развязывай.

— А что в мешке?

— Не твоё.

— Тогда и знать не надобно, — сказал Иван.

Повесил он котомку на плечо, взвалил мешок и пошёл. Первым встретился ему поп:

— Что несёшь, Иван?

— Мешок.

— А что в мешке?

— Не моё.

— Дай благословлю.

— Снаружи благослови, батюшка. Внутрь не велено заглядывать.

Пошёл дальше. Встретился купец:

— Иван, может, там клад? Давай пополам!

— Нельзя пополам, мешок-то один. Разорвём — и мешка не будет.

Встретился приказчик Плюнь-да-Печать. Человек важный: куда ни глянет — везде нарушение видит.

— По закону, — говорит, — всякий подозрительный мешок подлежит досмотру.

— Осматривай, — сказал Иван. — Снаружи он мешок как мешок.

— А внутри?

— Внутри не моё.

— Не твоё — тем более подозрительно! Значит, контрабанда или умысел.

Пока Иван лапоть поправлял, приказчик узелок-то и развязал. А оттуда как полезло! Ужи, жабы, змеи, мокрицы, кикиморы малые, пакости средние, зависть сухая, клевета мокрая и одна жаба такая важная, в мундире, что сразу в волость поскакала кляузы писать.

Иван вздохнул:

— Эх. Велено было не развязывать. Теперь, стало быть, завязывать поздно.

Тут прилетел филин, тот самый, величиной с избу. Крыльями захлопал:

— Что натворил, Иван?

— Я-то нёс, — сказал Иван. — Да вот умные люди проверили.

Филин ухнул:

— Ладно. Ты моих малых спас, теперь я твоих гадов попугаю.

Стали они нечисть собирать. Иван котомку держит, филин сверху пугает, гады назад прыгают. Но всех не переловили: одни в болото ушли, другие в густую траву, а третьи к людям в разговоры заползли — поди их теперь вытрави.

Явился старичок:

— Кто мешок развязал?

Приказчик вытянулся, поклонился:

— Я не развязал, а произвёл наружное установление внутреннего содержания согласно инструкции!

— Вот и будешь теперь содержание по болотам устанавливать, — сказал старичок.

И стал приказчик аистом: нос длинный, как перо гусиное, ноги красные — то ли от стыда, то ли от холода, ходит важно, будто всё ещё при должности. С тех пор аист по болотам и бродит, гадов собирает, а клювом щёлкает — всё печать ищет, чтобы протокол составить.

Иван домой воротился. Марфа на пороге стоит, руки в боки:

— Ну что, Ваня, опять пустой пришёл?

Иван снял котомку, встряхнул. И вдруг посыпалось из неё: хлеб свежий, соль в солонке, шерсть чесаная, рубахи детям, горшок каши горячей и один золотой червонец. Марфа аж глазам не поверила:

— Вот он, червонец наш! За труды твои!

Иван взял червонец, к уху поднёс, послушал.

— Нет, Марфушка. Он к вдове Агафье просится, у неё крыша течёт.

Червонец из рук прыг — и покатился к воротам.

Марфа рот открыла, закрыла, за сердце схватилась:

— А наше-то что в этой сумке осталось?

Иван подумал:

— Котомка наша.

— Пустая?

— Зато честная.

Марфа хотела было закричать, да глядь: хлеб-то на столе настоящий, пахнет полем; рубахи впору, каша маслом лоснится. Вздохнула она:

— Ладно, живи уж. Только завтра пойдёшь за дровами.

— Пойду.

— И никого по дороге не спасай! Понял?

— Как скажешь, Марфушка.

Наутро пошёл Иван за дровами и принес старый пень. Потому что тот, по его словам, лежал поперёк дороги и всем прохожим мешался — не по совести это для пня.

А филин с той поры по ночам над лесом кружит, ухает: «И-ван? И-ван?» — доброго дурака поминает. Аист по болотам красными ногами грязь месит, гадов глотает. А люди, как увидят простого человека, что чужого не берёт и подлости не знает, так и шепчут вслед:

— Дурак...

Потому что иначе им самим перед собой неловко.

(Alexey Tuzov)