Роман "Декольте", глава 1 ч. 2⁠⁠

Мне было 10, или около того. Папа спускал всё нажитое на новых «мам» и выпивку в дешёвых тавернах, пел Марсельезу и блаженствовал. Мне чувствовалось, что я отвлекаю его от блаженства и что так быть не должно, потому я нанялся к старику мыть пол и готовить ему завтраки, а тот меня чем-то благодарил. Старик по секрету рассказывал мне, что принадлежит роду Бурбонов. Седьмая вода на киселе, в лучшем случае. Тем не менее на свой быт он жаловаться не мог. Жил вполне со вкусом.

Старик был придурковатым, но мне это нравилось.

Я мог закрыться в одной из комнат на час под видом уборки, пошарить по многочисленным ящикам и сундучкам и прикарманить какую-нибудь безделушку, показавшуюся мне стоящей. Тогда я не разбирался в дорогом и чем-нибудь важном, потом тоже не разобрался.

Я получал гроши с рук старика за несделанную уборку, о которой он бы никогда не узнал. Его колени едва-едва позволяли ему присесть в саду, о подъёме на этаж выше и речи не шло. Всегда вспоминал старика хорошим словом. Благодаря его придурковатости и, кажется, неосознанной щедрости ко мне, я впервые познакомился с Марией-Антуанеттой. Вернее, тогда я еще не знал, что это она.

Когда её бывшее величество смотрело на меня сквозь многолетнюю пыль со стены одной из комнат старика, я впервые задумался о том, что я больше похож на отца, чем на мать. Я задумался о чём-то, о чём не приходилось раньше. Я не знал, что шевелить можно всеми частями тела. Хотя я умел шевелить даже ушами.

Я сдул пыль с полотна и впервые, с присущей новичку нелепостью, принялся любить Марию-Антуанетту, а она своим отстранённо-пристальным взглядом наблюдала, как я её любил. Я любил, она смотрела и все были счастливы. Я точно был счастлив.

Тогда я понял, что восторженные возгласы матушки в 1799, - «Да здравствует свобода!» были не напрасны. С пониманием этого, я снял с гвоздя Марию-Антуанетту и начал придумывать, как сделать её навеки своей. Долго думать не пришлось с тех пор, как я перестал слышать храп старика в спальне подо мной. Мне показалось, что он проснулся. Я, бормоча план под нос, с напускной аккуратностью и натянутым доброжелательством спускался по деревянным ступенькам. Шёл на разведку. На мысли сложно было фокусироваться, мой детский ум переполняли отходняки от первой любви к Её бывшему Величеству.

Я приоткрыл дверцу спальни. На перине, очень обездвижено лежал старик с открытыми глазами, не отзываясь на моё неуверенное и наполовину прожеванное - «Сир, я закончил, что желаете на обед?». «Крепко же он уснул; я не знал, что можно спать с открытыми глазами, наверное это от старости», - подумал я и ощущая безопасность вернулся к Марии-Антуанетте с новостью, что теперь она свободна, а она королевской улыбкой встретила своего доблестного освободителя.

Обернув картину в, пропахшую ветхостью, простыню; я, стараясь не разбудить старика, аккуратно вышвырнул себя на крыльцо. Закрыл входную дверь. Тем словом, которым знал, выругался на её скрип и не оглядываясь ушёл. Дальше я боялся посещать старика и больше его никогда не встречал. Выручки с позаимствованных безделушек, которые я сбагрил каким-то беспризорникам, мне хватало, чтоб съедать по паре багетов в день, этим я был доволен.

Я шёл по переулкам, сторонясь любопытных до моего объекта вожделения жандармов. Идти было недалеко. Тёмные улицы Безансона неприветливо улыбались мне керосинками не уснувших комнат. Волнение душило меня, моё дыхание спиралось. Задумываясь о любви к её бывшему величеству Марии-Антуанетте, я совсем забывал дышать, предвкушая момент, когда я снова смогу её полюбить.

Обычно я тащил от старика всякую мелочь. Пряча что-нибудь под подошву я чувствовал себя в безопасности. Теперь же я чувствовал трепет, исходящий из моей недавно обнаруженной мужественности. Он распространялся в желудок, сердце и голову и происходил наружу. Я зажал подмышкой картину и ускорил шаг. Старался не замечать ничего, но мне казалось, что всё вокруг замечало меня. Я заплакал.

Я неожиданно оказался у порога отчего дома, чуть-чуть отлегло. В гостиной стоял женский хохот, воняло ромом, к чему я привык. Я устроил Марию-Антуанетту под кроватью и лёг спать сверху, прямо над ней. Из гостиной завопила фирменная Марсельеза папы, это предвещало скорые возгласы «Да здравствует Свобода!». Сначала я не понимал, что это значит, потом пытался куда-нибудь деться от них, потом принял за должное.  Однажды их увидев, мне снова пришлось проходить путь к пониманию.