Про смерть языков⁠⁠

Не знаю, как другие люди, а меня как-то интригуют мертвые языки (не считая латыни, я её с первого курса учу, она какая-то не очень мертвая).

Мертвые языки — это про секреты и тайны исчезнувших народов. Например, как они глаголы спрягали и были ли у них беглые гласные 😸

Вероятно, у исчезнувших народов ещё могли быть другие секреты (вроде тех пирамидок элементов, которые показывали в фильме «Пятый элемент»), но это не точно. А вот грамматический строй языка существует в любом случае в каком-то виде)

В общем, интригуют они меня. Но когда речь заходит о каких-то языках народов России, стрелочка поворачивается, и меня уже не интригует ничего, у меня плач Ярославны начинается.

Потому что языки народов, конечно, очень жаль. Я очень люблю русский язык (и всем рекомендую, он классный), но менее масштабные языки, на которых раньше песни пели, в любви признавались и вели духоподъемные беседы, очень жалко терять.

Недавно я вычитала, что в институте языкознания Академии наук заведующая лабораторией исследования и сохранения малых языков сообщила, что по их данным, в России сейчас есть несколько языков, где меньше десяти носителей.

Это уильтинский (Сахалин), негидальский (Хабаровский край), удэгейский (тоже Хабаровский край), ительменский и медновский алеутский. А также южноюкагирский язык (Якутия), южноселькупский (Томская область) и водский (Ленинградская область). В Мурманской области — йоканьгско-саамский и бабинский саамский.

Так что я надеюсь, что сотрудники Академии наук со своей стороны всесторонне зафиксировали все, что сумели найти об этих языках, и если они пропадут, то их можно будет восстановить.

Прецеденты восстановления на самом деле были, хоть и с некоторыми поправками.

Существовал некий язык, на котором очень активно разговаривали в районе двух тысяч лет назад и около того. Потом случились всякие исторические события, и в результате их этот язык перестал быть разговорным.

Зато в какой-то момент (в результате других всяких событий) внезапно на нём как начали разговаривать, телевещать и выпускать газеты и журналы. И поныне он живой.

Этот язык — иврит. Правда, пока он не был разговорным, его не вот прямо забывали: ограниченное количество людей его помнили, писали и читали на нём. Но не вот прямо разговаривали.

Но даже так это все равно очень интересный прецедент, когда исторический язык сперва потерял свои позиции как средство коммуникации у целого народа на несколько поколений, а потом внезапно снова стал средством общения, и его теперь даже в приложении с совой можно учить.

Как-то хочется сохранять культурные ценности, которые есть. Так что если у вас есть знакомые носители всяких редких языков, то вам очень повезло, и вы можете прикоснуться к таким вещам интересным. А если многие люди будут интересоваться нематериальным культурным наследием народов России, то, я уж надеюсь, не придётся прощаться с какими-то языками😿

В той же лаборатории Академии наук сообщили, что за последние 25 лет, то есть с начала 21 века, исчезли пять языков. Это беринговский алеутский, тазовский, орочский, керекский, западномансийский. За весь 20 век исчезли десять языков. Это очень много.

Есть не только исчезнувшие языки в лингвистике, есть и заснувшие языки. Это язык, на котором ещё кто-то что-то помнит, или язык, у которого есть носители, которые что-то выучили во взрослом возрасте (как мы понимаем, язык — это инструмент, который мы обретаем с практически начала жизни).

Так что, конечно, хочется привлечь внимание к проблеме исчезающих языков и сохранить их. Каждый язык отражает культурные особенности.

Вон на языкознании на первом курсе профессор нам рассказывала, что у эскимосов порядка 50 слов для обозначения разных видов снега — я тогда долго была под впечатлением. Вот у нас есть снег, а есть снежная крупа, и есть такой первый снег кружащийся, под который следует немедленно включить тему из советского мультфильма про Алису в зазеркалье. 50 слов — это уже мировоззрение, это уже определенный угол зрения, с которого человек взирает на мир. Это ключ к пониманию того, как он мыслит и чувствует.

А вот в венгерском языке падежей какое-то огромное количество — вот как работает голова обычного человека, который этот язык с детства знает, как он этими всеми словами жонглирует? Почему вот так вот?

Почему вот в некоторых языках есть двойственное число, почему у нас в русском, например, оно пропало, а в тоже славянском словенском языке оно есть? Как они так живут, что им в повседневной жизни оно необходимо и почему нам не понадобилось?

Так что умирающие языки и заснувшие языки — моя большая боль, к которой хочется привлечь внимание.

А началось всё с того, что я листала от скуки Википедию и наткнулась на статью про одну чилийскую женщину, которая была последняя из народа яган.

Женщину эту звали Кристина Кальдерон. Так получилось, что она была последней из своего народа, но она, я считаю, очень достойно проявила себя в такой непростой ситуации.

Она занималась этнографией и собирала данные о яганской культуре. Это очень правильно, я считаю, когда человек с культурным опытом занимается сбором таких данных. Она собрала воедино то, что сохранилось к её времени, создала книгу и издала её.

Помню, когда я прочитала про неё, я опечалилась — и так-то грустно, что люди вокруг уходят, а когда они мало того что уходят, а ты в итоге остаешься один и с грузом ответственности за культуру своего народа, это вообще какая-то запредельная печаль.

Впрочем, последняя из народа сама не опечалилась и из нас слезу выжимать не стала. Язык ее народа с ее смертью исчез, но пока есть память о языке, язык вроде как не полностью мертв.

Я считаю так.