Порядок⁠⁠

Андрей проснулся от тишины.

Это было неправильно. В его московской двушке всегда что-то гудело — холодильник, сервер в прихожей, вентиляция. Сейчас не гудело ничего. Даже часы на стене замерли: 04:47, и стрелка не дёргалась.

— Бля, — сказал он в потолок.

Никто не ответил. Телефон на тумбочке был тёплым, но мёртвым — ни сети, ни вайфая, ни даже намёка на связь. Андрей нащупал запасной кнопочный «нокиа» в ящике. Тот же результат. Радиоточка молчала.

Он выглянул в окно. Соседний дом стоял тёмный, как обгоревший скелет. Ни одного горящего окна. Ни фонаря. Ни одной машины на улице. Только луна, равнодушная и слишком яркая для Москвы.

Дверь подъезда не открывалась. Совсем. Андрей дёргал, пинал, кричал — тишина. На лестничной клетке валялся чей-то рюкзак, рассыпавшиеся наушники и пачка гречки. Люди исчезли, как будто их никогда и не было.

К вечеру (он определил время по теням) Андрей обнаружил, что вода из крана ещё идёт. Холодная. Газ — нет. Электричества — нет. Он сидел на подоконнике, жевал сухой «Роллтон» и пытался вспомнить последние новости перед отключением.

А новости были отличные.


За последние три года в стране воцарился идеальный порядок.

Началось с мелочей: YouTube закрыли «для защиты психического здоровья граждан». Потом Telegram — «в целях борьбы с деструктивным контентом». Потом запретили VPN. Потом российские сервисы перестали пускать любой трафик, который не шёл с «одобренных IP-адресов». Пользователи заводили по три-четыре VPN в обход запретов на VPN, и индустрия анонимайзеров росла как на дрожжах, открывая офисы в подвалах и на чердаках.

Это власти не понравилось.

— Запретить интернет, — сказал Некто с экрана. — Полностью. Временно. До выработки регламента.

РКН отрапортовал: «Есть!» — и перекрыл магистральные каналы. Через неделю выяснилось, что люди сидят в локальных сетях, обмениваются файлами через «Кукушку» и пишут друг другу записки с голубиной почтой.

— Запретить компьютеры, — сказал Некто. — Они слишком мощные для неподготовленных граждан.

РКН: «Есть!» — и началась эпопея с изъятием «вычислительного оборудования». Студенты прятали ноутбуки в тайниках, программисты переходили на абаки, кто-то всерьёз предлагал вернуть счёты.

— Электричество под контроль, — продолжил Некто. — А то мало ли.

Электричество подчинили. Сначала отключали по ночам «для здорового сна», потом по вечерам «для семейных ценностей», потом выдали лимит — два часа в сутки на приготовление пищи. Лампочки заменили на керосиновые, но керосин быстро стал дефицитом.

— Запретить очки и книги, — сказал Некто, когда рейтинги одобрения поползли вниз. — Зрение портят и мысли ненужные сеют.

Люди с плохим зрением просто перестали выходить из домов. Остальные жгли книги в печках — но не от хорошей жизни, просто зима была холодная.

— А! И свечи! — добавил Некто под конец. — Свечи запретить. Пусть в темноте сидят и детей делают. Демография, мать её.

Свечи изъяли из всех магазинов и аптек. Даже церковные.

Наступила Великая Тёмная Тишина. Ровно на три дня.

А потом пропало всё.


На пятый день Андрей нашёл живого человека.

Старуха из соседнего подъезда сидела в арке двора, завернувшись в одеяло, и перебирала какие-то бумажки.

— Бабуль, ты что тут делаешь?

— Газетки собираю, — сказала она голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Старые. Чтобы было что почитать, когда свет дадут.

— Свет не дадут, — вздохнул Андрей. — И газеты тоже. Их же запретили. Помнишь? «Печатные СМИ признаны источником недостоверной информации». Ещё в прошлом году.

Старуха подняла на него мутные глаза без очков.

— А ты, милок, не из РКН часом? Больно правильно говоришь.

Она протянула ему газету. Пожелтевшую, мятую, из той эпохи, когда газеты ещё печатали. На первой полосе крупно: «YouTube заблокирован. РКН: "Смысл не предусмотрен!"»

Андрей усмехнулся. Кажется, сто лет прошло.

— А знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Мы же сами этого хотели. Ну, не мы. Но никто особенно не возражал. Сначала запрещали «неправильных» — мы молчали. Потом запрещали всех подряд — мы думали, что нас это не коснётся. Потом осталось только сидеть в темноте и делать детей. И вот мы сидим.

— Я не могу делать детей, — обиженно сказала старуха. — Мне восемьдесят два.

— А я не могу сидеть, — сказал Андрей. — У меня геморрой.

Они помолчали. Где-то далеко, за МКАДом, ухнула сова. Или не сова — звук был слишком металлический.

На седьмой день Андрей обнаружил, что часы на стене показывают 04:47. Опять. Он проверил по солнцу — нет, явно не утро. Стрелки просто застыли на месте. Все часы в доме показывали одно и то же. Даже песочные — Андрей нашёл кухонный таймер, перевернул его, и песок… не сыпался.

Время кончилось.

Или его тоже запретили.

Он вышел во двор. Старуха сидела на том же месте, перебирала те же газеты. Ничего не изменилось. Ни тени, ни ветра. Луна висела в зените, хотя по всем расчётам должна была давно закатиться.

— Бабуль, — позвал Андрей. — А как ты думаешь, что там дальше?

— Дальше? — Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — А дальше, милок, порядок. Полный. Стабильность. Рост показателей. Всё как мы любим.

Из арки подъезда донёсся слабый, едва различимый звук. Андрей прислушался.

— Есть! — сказал чей-то голос. Очень далёкий. Или очень близкий. Сразу из всех стен.

— Есть! — повторило эхо, и двор начал медленно, неумолимо темнеть, как будто кто-то выкручивал яркость мира до нуля.

Андрей закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, всё ещё было темно. И тихо. И не было никакой старухи, никакого двора, никаких часов — только странное ощущение, что он лежит на холодном полу и кто-то сверху говорит спокойным, методичным голосом:

— Объект 2187. Показатели стабильности в норме. Симуляция «Свободного общества» завершена. Запускаем следующую итерацию. Необходимо доработать модуль сопротивления — слишком высокая адаптивность. Рекомендуется вернуть свечи. Испытуемые лучше размножаются при слабом освещении.

— Есть! — ответил другой голос, безликий и радостный.

И система загрузилась заново.