Под ключ 2 (конкурс)⁠⁠

К концу второго месяца ремонт был почти закончен. Дом преобразился: свежая штукатурка, новые окна, натяжные потолки, которые провисали местами не вниз, а вверх, образуя на третьем этаже странные выпуклости. Даже лестница перестала стонать по ночам... теперь она только тихонько подвывала, когда думала, что её никто не слышит.

Оставался только подвал. Я туда особо не совался – после того случая с "отдыхающими" работниками как-то не тянуло. Но Михалыч с Семёнычем в один прекрасный день заявили, что пора браться и за него.

– Там это... нехорошо, – мялся Семёныч, нервно теребя край своей потрёпанной куртки, из которой торчали какие-то кости. – Фундамент укреплять надо. А то оно... просачивается.

– Что просачивается? – спросил я, уже морально готовый к очередной хтони.

– Оно, – многозначительно произнёс Михалыч. – Снизу. Там же под домом... – он снова замялся. – В общем, копать будем. Только ты это... свечей побольше принеси. Церковных.

– А обычные не подойдут?

– Не, – покачал головой Семёныч. – Обычные они того... гаснут. От воплей.

Когда мы спустились в подвал, я понял, что он имел в виду. Старый котёл гудел как реактивный двигатель, из всех щелей сочилось что-то бурое с запахом разложения, а в дальнем углу... в дальнем углу определённо что-то было. Большое, тёмное и явно живое.

– Ну вот, – вздохнул Михалыч, доставая из своей безразмерной сумки какие-то баночки.

– Говорил я тебе, Семёныч, надо было сразу с подвала начинать. А теперь оно расплодилось.

– Что расплодилось? – просипел я, глядя, как в углу формируется какая-то фигура.

– Да много чего, – буркнул Семёныч, раскладывая по углам свечи. – Тут же раньше морг был. В революцию. Потом тюремный карцер. Потом лаборатория какая-то секретная... В общем, наследили. А оно всё впиталось. В камни, в землю... – он поёжился. – Фонит до сих пор.

Михалыч тем временем достал здоровенную банку с какой-то дрянью. В тусклом свете свечей я разглядел, что внутри плавает что-то похожее на человеческие внутренности, крошечные.

– Это что за хуита? – спросил я, очередной раз борясь с тошнотой.

– Настойка на абортарии, – деловито произнёс Михалыч. – Очень помогает при зачистке. Особенно если призраки агрессивные.

Он открыл банку, и резкий запах ударил в нос – что-то среднее между медицинским спиртом и протухшим мясом. А из угла донёсся низкий утробный рык.

– О, началось! – оживился Семёныч. – Сейчас повеселимся!

Тень в углу окончательно сформировалась в фигуру. Высокую, раза в два выше человеческого роста, с длинными руками до пола и головой, похожей на череп какого-то древнего животного. Вместо глаз – провалы, заполненные копошащимися червями, а в пасти три ряда зубов, каждый острее бритвы.

– Так, голубчик, – ласково произнёс Михалыч, доставая из кармана почерневший крест. – Допрыгался? А я ведь предупреждал – не лезь наверх, сиди тихо...

Тварь зарычала снова, но уже как-то неуверенно. А потом заговорила низким скрежещущимся голосом, от которого у меня волосы на жопе встали дыбом:

– Жраааать... – прохрипела она. – Дай пожраааать...

– Вот ведь прожорливая сука! – возмутился Семёныч. – Мы ж тебе на той неделе бомжа скинули! Целого! Куда столько жрёшь?

Я медленно так повернулся к нему: – Какого, нахуй, бомжа???

– Да не бомжа, – отмахнулся Михалыч. – Грузчика. Одинокого. Запойного. Он по пьяни забрёл. Нажрался ацетона и сдох тут возле дома, ну мы его того... утилизировали. – И потом добавил: – Или ты мог остаться без дома. – Или дом без нового хозяина.

Тварь в углу дома заурчала, видимо вспоминая вкусный обед, и сделала шаг вперёд. В свете свечей стало видно, что её тело состоит из прозрачной субстанции, сквозь которую просвечивают кости и внутренности. Причём не её собственные – там были намешаны куски разных тел, человеческих и не только.

– А ну стоять! – рявкнул Михалыч и плеснул в неё настойки из банки.

Эта дрянь взвыла тонко, по-поросячьи, и отпрыгнула назад. Там, куда попала жидкость, тело начало плавиться, как пластик на огне. Запахло палёным мясом.

– Ага! – торжествующе заорал Семёныч. – Не нравится? А нечего было на второй этаж лазить! Ты вообще кто такой? Домовой? Прислуга? Нет, ты подвальная хрень! Вот и сиди в подвале!

Сущность снова зарычала, но уже как-то обиженно. А потом начала... всхлипывать? Да, точно – из её пустых глазниц потекли крупные капли чего-то похожего на густую вязкую массу, а всё тело затряслось в рыданиях.

– Ну вот, довели животинку, – вздохнул Михалыч. – Ладно, не реви. Будешь себя хорошо вести, может, ещё кого скинем. Только не лезь наверх, понял? А то следующий раз не настойкой поливать буду!

Тварь всхлипнула последний раз и растворилась в темноте. Только в углу осталось пятно какой-то дряни, в которой плавали неопознанные ошмётки.

– И часто он так? – спросил я, глядя, как Михалыч собирает свои банки-склянки обратно в сумку.

– Да раз в месяц стабильно, – пожал плечами Семёныч. – Когда голодный. Или когда луна полная. Или когда соседский кот нагадит у порога. В общем, повод всегда найдёт. Но ты не боись – он безобидный. Так попугать может, в кошмарах присниться... Ну или сожрать, если совсем оголодает. Но это редко.

– А что ему... того... пожрать нельзя подкинуть? – осторожно начал я. – Ну, не людей, конечно...

– Пробовали, – махнул рукой Михалыч. – И крыс, и голубей... Не жрёт. Говорит – не то. Ему, видишь ли, человечинку подавай. Да не простую, а с грешком. Чтобы душа погрязшая была, порочная... – он хмыкнул. – Привередливый, сука.

– И что теперь делать?

– Да ничего, – пожал плечами Семёныч. – Живи спокойно. Только в подвал после заката не суйся. И гостей пьяных не води. И вообще... может, собачку заведёшь? Или кошку? Они чуют эту дрянь, предупредить могут...

После случая в подвале я всё-таки решил расспросить Михалыча с Семёнычем про историю дома. Не то чтобы мне так уж хотелось знать, но когда в твоём подвале живёт прожорливая тварь с аппетитом гурмана, лучше быть в курсе, почему тут, мать её, чертовщина такая творится.

Разговор случился сам собой, когда мы сидели на крыше, заделывая очередную дыру. Вернее, они заделывали, а я боролся с очередными спазмами в желудке, глядя, как стропила вибрируют, а в щелях между досками перемещается что-то отдалённо похожее на гигантских опарышей.

– Короче, дело было так, – начал Михалыч, откручивая пробку с фляжки, в которой плескалось что-то мутное с красноватым отливом. – Построил этот дворец какой-то купец. То ли в 1890, то ли 1891... Семёныч, ты помнишь?

– Не-а, – отозвался тот, выковыривая из щели особо жирного червя. – Я тогда в другом районе работал. На кладбище.

– А, ну да... – Михалыч отхлебнул из фляжки и поморщился. – Так вот, купец этот был редкостная мразь. Людей обманывал, должников в яму загонял, да ещё и чёрной магией промышлял. Говорят, по ночам в подвале какие-то ритуалы проводил. С жертвоприношениями.

– Человеческими? – уточнил я, глядя, как Семёныч разглядывает извивающегося червя на свет.

– Не только, – хмыкнул Михалыч. – В общем, докопался он до какой-то древней мерзости. То ли демона вызвал, то ли проклятие на дом навёл – кто ж теперь разберёт? Только в один прекрасный день вся его семья исчезла. Все разом: жена, дети, прислуга... даже собака с кошкой. А сам купец заперся в кабинете и трое суток оттуда не выходил. Только крики по ночам доносились. И вой. И что-то ещё... нечеловеческое.

– А потом? – спросил я, невольно поёживаясь.

– А потом соседи полицию вызвали. Дверь выломали, а там... – Михалыч сделал ещё глоток. – В общем, все стены были исписаны, какими-то знаками, формулами... А от самого купца только мокрое место осталось. Причём в буквальном смысле – лужа красная на полу, а в ней зубы плавают. И глаза. Шесть штук.

– Почему шесть?

– А хрен его знает, – пожал плечами Михалыч. – Может, свои да чужие... В общем, замяли это дело. Дом продали за бесценок какому-то революционеру. Тот въехал, и понеслось...

– Что понеслось?

– Да всё! – встрял Семёныч, который наконец перестал играться с червяком. – Сначала в подвале морг устроили. Потом пыточную. Белые красных мучили, красные белых... А дом всё впитал. Каждый крик, каждую смерть...

– А потом? – продолжал я допрос.

– А потом лаборатория. Секретная. По официальным документам тут детский сад был, а на самом деле... – вздохнул и снова приложился к фляжке. – Такие эксперименты проводили, что даже нам, покойникам, жутко становилось.

– В смысле покойникам? – я резко повернулся к нему.

– Да так, оговорился, – отмахнулся он. – В общем, много тут всякого было. Каждый новый хозяин что-то своё привносил. Кто жертву ритуальную, кто самоубийство, кто массовое убийство... А дом всё копил. Собирал, как говорится, коллекцию.

– И куда всё делось?

– Никуда, – просто ответил Семёныч. – Тут всё и осталось. В стенах, в полу, в потолке... – он постучал по крыше. – Слышишь, как гудит? Это они. Беспокоятся.

И точно – крыша под его пальцами загудела низким утробным звуком. А личинки в щелях окончательно сложились в лицо – перекошенное, с застывшим в немом крике выражением.

– Твою мать... – выдохнул я.

– Не боись, – успокоил Михалыч. – Это так, визуальные эффекты. Они днём безобидные. А вот ночью...

– Что ночью?

– Ну... – он замялся. – Как мы работу закончим... В общем, окна на ночь закрывай. И двери. И в зеркала не смотрись. И в туалет лучше с закрытыми глазами ходи. А то мало ли что...

– Бля, – простонал я. – И что теперь делать?

– Да ничего, – пожал плечами Семёныч. – Живи спокойно. Главное – правила соблюдай. Первое: после заката в подвал не суйся. Второе: в полнолуние на чердак не лезь. Третье: если слышишь детский смех – не оборачивайся. Четвёртое: если видишь тень в углу – делай вид, что не заметил. Пятое...

– А можно как-то... того? – перебил я. – Ну, изгнать всю эту нечисть?

Михалыч с Семёнычем переглянулись.

– Теоретически можно, – медленно произнёс Михалыч. – Только для этого нужен очень сильный экзорцист. Или очень опытный некромант. Или вообще кто-нибудь... с той стороны.

– А вы разве не...?

– Не-а, – покачал головой Семёныч. – Мы так, мелкая шушера. Домовых гоняем, с призраками договариваемся... А тут, – он обвёл рукой крышу, – тут такое творится, что даже нам не по зубам.

– И что, других специалистов нет?

– Есть один, – неохотно признался Михалыч. – На Садовой живёт. Отец Василий. Он вообще-то поп-расстрига, но по той части... – он покрутил пальцем у виска. – Очень сильный. Правда, после того случая с одержимым борделем...

– С чем?!

– Ну там притон был, – пояснил Семёныч. – А в нём завелась какая-то древняя дрянь. Суккуб не суккуб, но что-то очень похожее. Короче, отец Василий пошёл её изгонять, а она ему как вмажет! Он с тех пор немного того... Пьёт, матерится, с чертями разговаривает...

– В общем, на пенсии. Но если что, могу телефончик дать...

Я уже открыл рот, чтобы согласиться, и тут...

Бляя, лучше бы я на время ослеп. Потому что случилось то, чего я вообще не ожидал. Посреди крыши Михалыч с Семёнычем... изменились.

Их тела начали плавиться, как воск, кожа слезала клочьями, обнажая нечто жуткое, покрытое пульсирующими наростами, от чего у меня в мозгу будто предохранители повылетали, а разум отправился в длительное путешествие.

Сначала Михалыч начал... растекаться. Его кожа пошла волнами, как кипящее молоко, только вместо пенки всплывали чёрные волдыри, лопающиеся с влажным чмоканьем. А под ним... твою мать, лучше бы я не видел, что было под ними. Какая-то хрень, утыканная пульсирующими наростами, каждый размером с кулак. И все они, сука, ШЕВЕЛИЛИСЬ.

Семёныч держался дольше. Его просто выворачивало наизнанку – в буквальном смысле, блять. Кости вылезали через кожу, как пружины из старого матраса, а внутренности... они просто взяли и поползли к Михалычу, как змеи на случку.

А потом эти двое просто... слились. Срослись в одну тварь, настолько ебанутую, что у меня чуть мозги через уши не вытекли. Эта херня возвышалась над крышей как телебашня из костей и мяса, заслоняя закатное солнце. Стропила под её весом заскрипели так, будто вот-вот навернутся, но каким-то чудом выдержали.

Представьте самый едрёный кошмар, какой только может присниться. Теперь умножьте на сто и добавьте щупалец. Много щупалец. И глаза. Глаза были везде – красные, постоянно мигающие, затянутые белёсой плёнкой, как у варёной рыбы. Десятки их, нет, сотни, и все пялились на меня.

– Ну что, хозяин, – прогрохотало это чудо-юдо голосами моих работников одновременно, – как тебе ремонт?

Из каждого рта (а их там было до хуя) капала чёрная муть, превращаясь в слизней. Не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом – густые капли шлёпались на черепицу и превращались в извивающихся червей, которые тут же уползали в щели между досками.

– Охренеееть, – выдавил я, судорожно оглядываясь по сторонам и прикидывая, успею ли добежать до чердачного люка. В голове крутилась только одна мысль: "Не обосраться. Главное, сука, не обосраться".

Тварь засмеялась в жутком подобии смеха. Знаете, как звучит смех с сотнями ртов? Как будто кто-то блюёт в железную бочку, а та стоит в колодце. От этого звука вороны с соседних крыш снялись с карканьем и унеслись прочь. Я готов поклясться, что видел, как они на лету рассыпались в прах.

– А ты думал, мы просто строители? – загнусавил монстр, и его щупальца начали медленно тянуться ко мне. С них капала мерзкая слизь – там, где капли падали на крышу, черепица начинала пузыриться и плавиться.

Я пытался незаметно отползти подальше от края крыши. Один неверный шаг – и я стану очередным пятном на асфальте. Хотя, глядя на эту хрень, может, оно и к лучшему было бы.

– А может, договоримся? – я попытался улыбнуться, но зубы, казалось, отбивали джигу.

Тварь начала ржать, и от этого звука стая голубей, пролетавшая мимо, просто... схлопнулась. Превратилась в облачко перьев и костей, которое медленно осыпалось вниз.

– Забавный... Они всегда такие забавные в конце. Особенно когда понимают, что уже всё...

И тут меня осенило. Я же в своём доме! В своём, сука, доме, за который отвалил последние бабки! Который ремонтирую третий месяц, отскребая от стен всякую дрянь! За который, мать его, налоги плачу!

– Так, стоп! – рявкнул я, выпрямляясь во весь рост. Ноги тряслись, но пох. – Это вообще-то мой дом! По документам! Я тут, бля, хозяин!

Тварь замерла. Все её глаза моргнули одновременно – зрелище то ещё скажу я вам.

– Что?

– То! – я шагнул вперёд, чувствуя, как во мне просыпается дух коммунального бунтаря. – Мне его продали, значит, он мой! А вы тут... квартируете без регистрации!

Существо заколыхалось, явно в замешательстве. Его щупальца начали нервно подёргиваться: – Но мы... мы же демоны! Древнее зло! Мы...

– Вы незаконные арендаторы без договора! – заорал я. – И вообще – раз древние, значит, опытные! Тогда ремонт крыши за ваш счёт! Щупальца соберите и работайте. Или хотя бы аренду платите – я не благотворительная организация!

По стенам пробежала дрожь. Я почувствовал, как вся конструкция под ногами... вздрогнула. Дом... отреагировал?

– Кто тут платит за свет и воду? – продолжал я, входя во вкус. – Кто мусор вывозит? Кто ремонт затеял? А вы что? Только говно в трубы льёте да жильцов жрёте! Охуели совсем!

С каждым моим словом тварь будто уменьшалась. Её щупальца начали втягиваться, глаза закрываться один за другим.

– Вот завтра найду управляющую компанию! – добил я, чувствуя, что нащупал правильную струну. – Пусть проверят тут всё! И санэпидстанцию вызову! И пожарных! Они ж вас тут...

– Но мы же... – прохрипело существо уже одним голосом. Жалким таким, будто сейчас на штраф раскрутят.

– Вот именно что "МЫ ЖЕ"! Никакого порядка! Всё, с завтрашнего дня новые правила! Никакой крови на обоях! Никаких трупов во дворе! Никаких, бля, червей в щелях! А то знаете, сколько за нарушение санитарных норм...

Я не договорил. Тварь издала звук, похожий на всхлип мясорубки, и начала... таять. Растекаться мутной лужей по крыше, которая быстро впитывалась между черепицей.

А дом... дом загудел! Как-то по-особенному, будто кот мурлычет. Даже воздух вокруг посвежел, будто кто-то выключил генератор трупных миазмов.

– Хозяин, – раздался хриплый голос за спиной. Я обернулся – Михалыч с Семёнычем стояли как ни в чём не бывало, только вид капец какой помятый. Будто их через дробилку пропустили, а потом наскоро собрали обратно.

– Сорян, – прокашлял Семёныч, нервно одёргивая куртку. – Не сдержались. Полнолуние, гнездо активное, да ещё и место тут... особое. Силовые линии сходятся, мать их.

– В смысле – не сдержались?! – я всё ещё пребывал в шоке. – Вы же строители! Нормально же работали!

– Так а кто спорит? – Михалыч достал свою флягу, в которой что-то подозрительно булькало. – Мы и есть строители. Так сказать, узкие специалисты по домам с историей. Обычно мы тихо-мирно работаем, никого не трогаем, в свою смену. Днём спим, ночью вкалываем...

– Но иногда, – перебил Семёныч, нервно поглядывая на встающую луну, – бывают... накладки. Энергетика места, понимаешь? Тут же до нас столько всего было – и морг, и то, и сё...

– Короче! – Михалыч снова отхлебнул большой глоток. – Перемкнуло нас. Бывает... Иногда. Обычно держимся, а тут... Извини, хозяин. Не повторится.

– То есть вы реально строители?!

– Ну а чё такого? – пожал плечами Семёныч. – Я вон 300 лет как помер, Михалыч и того больше. Не в офисе же работать. А так и при деле, и опыт есть. Кто ещё такие дома ремонтировать будет? Обычные строители разбегаются, а мы привычные.

– Но вы же... – я замялся, подбирая слова. – Ну... демоны? Или кто?

– Да какие мы, нахрен, демоны? – фыркнул Михалыч. – Так, мелкая нечисть. При жизни строителями работали, после смерти... тоже строители. Просто с некоторыми особенностями. Но работаем честно! У нас даже что-то типа профсоюза есть. Неофициально, конечно.

– Ага, – кивнул Семёныч. – Гильдия потусторонних работников. Членские взносы, касса взаимопомощи, корпоративы по большим праздникам... В Пятницу 13 такие тусовки бывают – весь неживой стройбат собирается!

– Так а сегодня-то что случилось?

– Да просто всё совпало, – вздохнул Михалыч. – И луна полная, и место такое, и усталость накопилась – мы ж который месяц без выходных пашем... Вот и сорвало крышу. В прямом, сука, смысле – видишь, черепицу придётся перекладывать.

— А телефон-то остался? — спросил я, пытаясь унять дрожь в руках.

— Чей? — опешил Михалыч, доставая свою неизменную фляжку.

— Ну этого... Василия вашего.

Семёныч как-то странно хихикнул — Да толку-то? Он бы всё равно не приехал.

— Почему?

— Потому что он теперь... того, — Михалыч покрутил пальцем у виска. — После того борделя-то. Сидит у себя, водку пьёт и с чертями на латыни базарит.

– Но главное, – оживился Семёныч, – дом тебя признал. Ты ж его на место поставил, хозяйский характер показал. Теперь мы типа это... как его...

– В подчинении, – подсказал Михалыч. – Официально. Со всеми правами и обязанностями. Только вот с жильцами что делать будем? Они ж кушать хотят...

– Да и хрен бы с ними, – вздохнул я, глядя на луну. – Пусть живут. Только порядок чтоб был! И условия надо обговорить.

А потом случилось то, чего я не ожидал. Дом... принял меня. Нет, серьёзно. На следующее утро я проснулся и понял, что чувствую каждый его скрип, каждый вздох трухлявых балок, каждый стон прогнивших досок. Как будто мы с ним стали... единым целым что ли.

Я стал замечать, как он... заботится.

По-своему, конечно. Тосты по утрам сами поджариваются – правда, иногда на них проступают лики прежних жильцов, но масло намазал – и не видно. Тапочки сами выползают из-под кровати – передвигаются немного жутковато, дёргаясь как паралитики, но под ногами всегда, когда нужно.

Зато коммуналка копейки — счётчики крутятся в обратную сторону. Да и с соседями проблем нет. В смысле, живых соседей в радиусе километра не осталось. А с мёртвыми мы как-то поладили.

А Михалыч с Семёнычем остались. Теперь числятся кем-то вроде управляющей компании.

Тварь в подвале тоже притихла. Больше не воет и не требует жрать – так, урчит тихонько, как большая сытая кошка. Иногда, правда, просит вкусненького, но тут главное было объяснить, что не все гости одинаково полезны. Коллекторов, например, можно, а вот курьеров с пиццей – нельзя.

Вообще, знаете, в чём главный прикол? Я действительно чувствую себя... дома.

Кстати, если кому нужен ремонт — могу дать контакты. Михалыч с Семёнычем всегда рады новым клиентам. Правда, работают только по ночам. И только в домах с историей. Желательно, с кровавой.

Главное — не спрашивать, откуда у них материалы. И почему все их инструменты пахнут ладаном. И вообще поменьше вопросов задавать.

А то мало ли что...