Ответ на пост «Коричневые истории»5
В армии у нас были туалеты прямого падения. Прапорщик Панфилов отправил меня чистить толчок с рядовым Аркебузовым, недалёким малым из азербайджанского горного села. Хотя сам толчок был сроблен толково, из обрезной сосны, яма была жуткой и глубокой как могила. Говно упокаиволось на глубине двух с половиной метров на горбыльном полу. По зиме выстраивался сталагмит и дневальные , начиная примерно с февраля, пик коммунизма сбивали лопатами до весны. Вот весна мне и досталась. Самый конец апреля. Аккурат под день рождения Ильича солнышко начало подтапливать эту пирамиду и Панфилов решил- пора, самое время убить двух зайцев - говно и меня, Аркебузова он за зайца не считал. Ровно в полдень, где-то в половине четвёртого мы с горцем спустились в люк с тыла толчка, провели рекогносцировку на местности, оценили объём колонны ( он не знал слов ни объём, ни колонна, просто говорил - большой куча, долго колоть, лом нужен). Сговорились, что он пойдёт за ломом , а я подожду. Аркебузов шустро вскарабкался по лестнице и шустро поднял её наверх. - Э, бля! . Когда напарник вернулся с ломом, я был уже без сознания, лютая аммиачная вонь и растопленное апрельским солнышком говно сломали юношеский организм минут за десять. Горец слегка обосрался и ничего не придумал, как поднять меня на верёвках наверх и оттащить в не далёкую ( как он сам) канаву, закидав лапником. А потом в одиночку он на адреналине колол глыбу говна ломом , обвязывал верёвкой, поднимал эти куски говна и складывал , сука, на меня под лапником.
Кому охота, сами допишите, как я очнулся и Панфилова напугал.
Я попытался встать. Это было ошибкой, но лежать дальше было ошибкой фатальной.
С глухим первобытным рыком, сбрасывая с себя пудовые глыбы, я восстал из канавы. На мне был плотный экзоскелет из лапника, намертво скреплённый субстанцией, которую не возьмёт ни один стиральный порошок в мире. Я был похож на энта из очень плохой и вонючей сказки.
И ровно в этот самый момент к толчку вальяжным шагом, покуривая «Приму», приближался прапорщик Панфилов. Решил, видимо, проверить, как идёт демилитаризация ямы.
Я сделал тяжелый шаг ему наперерез. Ветки на мне зловеще хрустнули, а пара оттаявших кусков сталагмита с чавканьем шлёпнулась на весеннюю траву.
— Товарищ прапорщик... — замогильным хрипом выдохнул я, протягивая к нему покрытую коричневой глазурью руку. — Задача... почти выполнена... Лом нужен...
Панфилов вкопался в землю. Глаза его стали размером с две полновесные советские копейки. Сигарета выпала изо рта и зашипела в луже. Секунду он смотрел на меня, как на всадника Апокалипсиса, чья лошадь явно страдала тяжелым расстройством желудка.
А затем прапорщик издал звук, средний между писком суслика и сиреной воздушной тревоги. Он развернулся на каблуках и дал такого дёру, что нормативы по марш-броску с полной выкладкой нервно закурили в сторонке. Говорят, до самой моей демобилизации он обходил этот туалет по широкой дуге, предпочитая ходить до ветру исключительно в дальний лесок.