Не сегодня⁠⁠

Последние полгода Максим Воронов почти перестал рисовать живых людей.
Скелеты в монашеских рясах, бледные фигуры на смертном одре, песочные часы — этим была завалена вся квартира. Заказ на иллюстрации к сборнику готических новелл давно закончился, деньги пришли, издатель остался доволен. Но Максим почему-то не мог остановиться.

Днём он рисовал обложки для книг и концепт-арты к инди-играм, ночью перечитывал Эдгара По, рассматривал гравюры Доре и ставил на повтор Bauhaus и The Sisters of Mercy. Тема смерти затянула его глубже, чем он сам готов был признать.

Друзья начали беспокоиться. Лёха, университетский приятель, заглянув как-то на чай, осторожно предложил съездить на море и отвлечься. Максим только отмахнулся.

Его завораживала граница между бытием и небытием. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее становился страх. По ночам, оставаясь наедине с тиканьем настенных часов, он ловил себя на одной и той же мысли: а что, если прямо сейчас? Что, если сердце просто остановится без предупреждения?
Он вскакивал, включал везде свет, заваривал крепкий чай, пытался отвлечься работой. Мысли всё равно возвращались.

Та ночь ничем не отличалась от предыдущих. Середина октября, дождь барабанил по стеклу. Максим сидел за мольбертом и дорабатывал эскиз: женская фигура в тёмном плаще, в протянутой руке — увядшая роза. На часах было три.

Он потянулся, собираясь выключить лампу, и вдруг уловил незнакомый запах — воск и сухие осенние листья.
Максим обернулся.
У окна стояла женщина.
Он не слышал, как она вошла. Ни скрипа двери, ни шагов. Просто появилась — будто соткалась из ночного воздуха. Высокая, бледная, с тёмными волосами, падающими на плечи. Чёрно-красное платье мерцало в тусклом свете ночника, цвета словно перетекали друг в друга.
— Добрый вечер, Максим, — сказала она.
Голос был низким, с едва уловимым акцентом.
Максим попытался встать, но ноги не слушались.
— Кто вы?
— Неужели не догадываешься? — Она медленно двинулась по комнате, разглядывая рисунки на стенах. — Ты столько времени думал обо мне. Звал меня, сам того не осознавая.
Её длинные пальцы коснулись одного из эскизов.
— Неплохо получается. Хотя это лишь попытки живых представить то, что им пока не дано понять.
— Вы... — Максим сглотнул. — Мортис?
— У людей много имён для меня, — она повернулась к нему. — Я являюсь в том облике, который человек способен принять. Ты, судя по всему, предпочитаешь женщин.
— Это сон, — сказал Максим, пятясь к стене.
— Ты бодрствуешь.
Она прошла к креслу и села, медленно закинув ногу на ногу, словно когда-то подсмотрела этот жест у людей.
— Ты призывал меня своими мыслями, страхами, искусством. Я услышала и пришла. Ты готов?
— К чему?
— Пойти со мной.
Максим судорожно выдохнул.
— Я не хочу умирать.
— Странные слова от человека, который месяцами изучал смерть.
— Изучать и умирать — разные вещи! — Голос сорвался. — У меня полно планов. Я хочу увидеть Сикстинскую капеллу. Гулять под дождём. Спорить с друзьями о глупостях. Я хочу пожить ещё.
— Но ведь ты всё время думаешь о конце, — сказала Мортис спокойно. — Ты боишься меня, и именно эта неизбежность тебя притягивает. Смотришь в бездну, зная, что однажды шагнёшь в неё, и не можешь отвести взгляд.
— А вы? — неожиданно для самого себя спросил Максим. — Вы вообще что-то чувствуете? Или для вас это просто работа?
Мортис ответила не сразу, будто сам вопрос требовал от неё усилия.
Она отвернулась к окну. За стеклом лил дождь.
— Я существую столько же, сколько и жизнь, — сказала она негромко. — С первым вдохом появляется неизбежность последнего выдоха. Это не жестокость — это баланс. Без меня ваш мир потерял бы смысл. Именно конечность придаёт ценность каждому мгновению.
— Красивые слова, — Максим сжал кулаки. — Но когда стоишь на краю, они не утешают.
— Я знаю, — она обернулась, и что-то в её взгляде изменилось. — Я вижу страх, отчаяние, торг, смирение. Провожаю через это каждого. И да, Максим, — я чувствую. Каждый раз.

— Почему вы пришли сегодня? Я не болен, не попал в аварию.
— Ты был на грани. Между желанием узнать и желанием убежать. Я хотела посмотреть, что ты выберешь.
— И что же?
— Жизнь, — просто сказала она. — Несмотря на страх, несмотря на любопытство. Ты выбрал остаться.
Напряжение чуть отпустило. Ноги задрожали, и Максим медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене.
— Значит... не заберёте меня? Сегодня?
— А ты хочешь?
— Нет. — Ответ вырвался мгновенно. — Я хочу жить. Очень.
— Тогда почему ты провёл полгода, роясь в образах смерти? — Мортис подошла и опустилась рядом с ним на пол. Её платье растеклось по полу тёмным пятном. — Помнить о смерти — не значит быть одержимым ею. Спроси себя: твои мысли помогают тебе жить полнее или крадут радость каждого дня?

Максим вспомнил последние месяцы. Почти не выходил из дома. Отдалился от друзей. Перестал замечать что-либо, кроме мрачных набросков и собственного страха.
— Крадут, — признался он.
— Тогда пора отпустить.
— Куда уходят те, кого вы забираете? — спросил он после паузы. — Что там?

Мортис посмотрела на него.
— Я не знаю, — ответила она, и в голосе прозвучала удивительная честность. — Я провожаю до порога. Что за ним — тайна даже для меня.
— Вы не знаете? Но вы же — смерть.
— Я граница. Переход. Каждый идёт дальше сам. — Она ненадолго замолчала. — Я существую здесь, на пороге, и это моё место. Без права шагнуть дальше.
Максим попытался представить это — вечность на границе, провожать всех, но никогда не переступить черту. Странная судьба. Одинокая.
— Вы помните каждого?
— Каждого, — подтвердила она. — От первого до последнего. Нет двух одинаковых смертей, как нет двух одинаковых жизней. Я никогда не знаю, что скажет человек в последние минуты. Что вспомнит. О чём пожалеет. И когда придёт твоё время, Максим Воронов, ты будешь так же важен для меня, как и все остальные.

На глаза навернулись слёзы — от облегчения, от усталости, от всего сразу.
— Я не выбираю время, — продолжала Мортис. — Я прихожу, когда оно наступает. Но сегодня я пришла не за тобой. Я пришла к тебе. Тебе нужно было встретиться со своим страхом лицом к лицу.
Она поднялась и протянула ему руку.

Максим неуверенно взялся за неё. Пальцы оказались прохладными — как камень в тени. Она помогла ему встать.

— Ты не перестанешь бояться, — сказала она. — Страх естественен. Он заставляет вас беречь жизнь. Но не позволяй ему управлять тобой. Найди якорь — что-то, что привязывает тебя к жизни сильнее, чем страх тянет в сторону. Любовь, цель, творчество. Что угодно.

Максим подошёл к окну. Мокрый асфальт, редкие огни фонарей, одинокий прохожий с зонтом. Жизнь продолжалась — обычная, будничная.
— Я отпущу тебя, — сказала Мортис за его спиной. — Но и ты должен отпустить меня. Рисуй. Только не только смерть.

Он обернулся — но её уже не было. Ни силуэта у окна, ни шелеста платья. Только запах воска и осенних листьев ещё держался в воздухе, а рассвет уже красил небо над городом.
Максим подошёл к мольберту, взял кисть и добавил в руку фигуре вторую розу. Алую. Живую.

Прошло три года.
Максим сидел в небольшом кафе в Риме, пил эспрессо и делал наброски в блокноте. Рядом Елена листала ленту в телефоне и тихо смеялась над каким-то видео. Они познакомились год назад на выставке и с тех пор почти не расставались.

Мрачные рисунки давно лежали в дальнем шкафу. Они остались важной частью пути, но больше не определяли его. Теперь Максим рисовал детские книги, постеры, городские пейзажи — жизнь во всех её проявлениях.
Страх смерти никуда не делся. Иногда по вечерам, когда Елена уже спала, он лежал и думал о конечности всего. О том, что однажды не будет ни этого кафе, ни утреннего кофе, ни её смеха. Но теперь эти мысли не парализовали — они просто напоминали: цени это. Здесь и сейчас.
Memento mori. Memento vivere.

— Тебе сюрприз, — Елена достала из сумки небольшой конверт.
Внутри лежали билеты в Сикстинскую капеллу на завтра.
Максим посмотрел на неё, и что-то сжалось в груди — та особая благодарность, для которой не всегда находятся слова.
— Ты же хотел, — сказала она просто.
— Хотел, — кивнул он.
Три года назад он называл это среди причин остаться. Тогда казалось несбыточным. Теперь билеты лежали у него в руках.
— Спасибо, — сказал Максим.
В этом слове было больше, чем она могла знать.

Елена поцеловала его в щёку и вернулась к телефону. А он посмотрел на римскую улицу, на людей за соседними столиками, на свою чашку кофе.
И впервые за долгое время не подумал о том, что всё это когда-нибудь кончится.

Вместо этого он подумал: как хорошо, что это есть прямо сейчас.
Мортис вернётся в назначенный час, и тогда они закончат свой разговор. Но точно не сегодня.