«Направим человечество к счастью!»⁠⁠13

между прочим, в той самой Библии, она же Тора, есть в нескольких местах прямые указания на то, что монархия, особенно абсолютная монархия, противна воле Бога и не является Его изъявлением. В Книге Судей такое прямо сказано, и еще в нескольких местах пророки говорили древним евреям, предупреждая о последствиях, когда они у Бога просили себе царя как у окружающих народов.

Это я к вопросу о том, что по мнению православнутых долбоклюев Тсарь обязательно должен быть, ибо все русское православие было под царей заточено, так что теперь, когда формально тсарей у нас нет, православнутые, особенно верхушка их секты ЗАО РПЦ оченно страдает от отсутствия Тсаря и оченно его хочет, чтобы прислониться к нему и сосать соки из народа, как это было в прежние времена. И учитывая желание Вовочки Кровавого Долбоеба как раз таким Тсарем стать, можно уверенно сказать, что встретились два одиночества.

Благодарю за ваш развернутый ответ.

Американская революция (1775–1783) не были связаны с атеизмом, а пуритане, игравшие ключевую роль в Англии, были глубоко религиозными. Здесь я соглашусь, что не всякая революция имеет атеистическую основу. Моя мысль, вероятно, была недостаточно точной: я имел в виду революции, мотивированные атеистической идеологией, как, например, большевистская революция в России, где атеизм стал частью официальной доктрины. Английская и Американская революции имели иные идеологические корни, часто связанные с религиозными или политическими свободами. Что касается жестокостей, таких как обращение с лоялистами в Америке, вы правы — насилие было частью многих конфликтов, независимо от идеологии. Это напоминает нам, что человеческая природа склонна к крайностям в условиях борьбы за власть.

Вы отметили, что лозунга «Террор, террор и террор!» не существовало, и что красный террор был инициирован Свердловым, а не Лениным, который в тот момент был ранен. Я признаю, что точной цитаты с таким лозунгом действительно нет, и благодарю за уточнение. Однако Ленин в своих трудах, например, в статье «Как организовать соревнование?» (1918), оправдывал революционное насилие и говорил о необходимости «очистки» общества, что воспринималось как призыв к террору. Красный террор, объявленный декретом ВЦИК в сентябре 1918 года, был реакцией на эсеровский террор и покушения, но масштабы и методы его проведения (массовые расстрелы, заложничество) вызвали много вопросов. Это не снимает ответственности с противников большевиков за их жестокости, но подчеркивает, что террор стал инструментом государственной политики, что и было моей мыслью.

Вы абсолютно правы, что слова о «слезинке ребенка» принадлежат Ивану Карамазову из романа «Братья Карамазовы», а не самому Достоевскому как прямое высказывание. Моя ошибка в том, что я представил эту цитату как «нравственный закон», не уточнив контекста. Иван действительно выражает бунт против Бога, отвергая «высшую гармонию», если она требует страданий невинных. Однако эта мысль в романе служит для раскрытия глубокого философского вопроса о теодицее, который волновал и самого Достоевского. Я не хотел приписывать эти слова Достоевскому как его личное убеждение, а скорее указать на нравственную проблему, которую он поднимает. Спасибо за уточнение. Что касается вашего вопроса о «готовности отказаться от Господа», я, как верующий, вижу в словах Ивана вызов, а не руководство к действию, и предпочитаю искать ответы в христианском уповании на милосердие и справедливость Бога.

Вы правы, что насилие не было исключительно атеистическим явлением — оно сопровождало многие политические и религиозные конфликты, включая времена Романовых. Это напоминает нам о необходимости осуждения любых форм жестокости.

Вы указали, что произведения Пушкина, Достоевского, Гоголя и Лермонтова издавались в СССР миллионными тиражами, и даже религиозная философия Лосева не была полностью запрещена. Это важное уточнение, и я признаю, что советская цензура не уничтожила полностью классическую литературу или религиозные мотивы в ней. Однако атеистическая идеология действительно накладывала ограничения: религиозные аспекты творчества часто замалчивались или интерпретировались в духе марксизма. Например, произведения Достоевского издавались, но с акцентом на их социальную критику, а не на христианскую философию. Лосев же, как вы верно отметили, пострадал за свои взгляды, что подтверждает давление на инакомыслящих. Моя мысль была о том, что атеистическая идеология стремилась подчинить культуру своим целям, но вы правы, что это не означало полного уничтожения всего религиозного.

Вы указали, что объявление семейных связей «буржуазными пережитками» связано с анархистами, а не большевиками. Это уточнение важно. Действительно, большевики официально не отрицали семью, но в первые годы революции радикальные идеи о разрушении традиционных институтов (включая семью) обсуждались в среде революционеров, например, в работах Коллонтай. Позднее политика изменилась, но акцент на партийной лояльности часто ставился выше личных связей, что и было моей мыслью.

Вы верно заметили, что образ врага присущ не только атеистическим обществам, но и многим государствам, включая средневековые и христианские. Это действительно так, и моя формулировка была слишком обобщённой. Атеистические режимы XX века, такие как СССР, часто использовали образ врага (классового, религиозного или внешнего) для мобилизации общества, но это не уникально для атеизма. Благодарю за это замечание, оно помогает уточнить, что образ врага — универсальный инструмент власти, а не исключительно атеистический.

Ваш вопрос о том, какая религия определяет судьбу России после 1991 года, и намёк на «служение Маммоне» очень глубокий. Я согласен, что материализм и потребительство стали серьёзной духовной проблемой современного общества, включая Россию. Библейский стих (Матфея 6:24) точно указывает на невозможность служить одновременно Богу и богатству. Однако я бы не сказал, что это исключает христианство или другие религии как влияющие силы. Россия переживает сложный период духовного поиска, где разные ценности — христианские, традиционные, светские — борются за влияние. Моя мысль о том, что религия определяет судьбы народов, не подразумевает только официальную религию, но и мировоззренческие основы, которые могут быть как духовными, так и материалистическими.

Мои формулировки, возможно, были недостаточно точными, и я ценю ваши уточнения, которые помогают лучше понять сложность исторических процессов. Я не стремился к антиисторическим утверждениям, а хотел подчеркнуть опасности, которые могут нести идеологии, включая атеистические, если они становятся инструментом насилия или подавления.

Ленин оправдывал террор в статьях, например, в «Как организовать соревнование?» (1918), где говорил о необходимости «очистки» общества. Красный террор действительно ввёл Свердлов в сентябре 1918 года, когда Ленин был ранен, но Ленин не возражал и позже поддерживал его. Это реакция на эсеровский террор, но масштабы красного террора (тысячи казней) выходили за рамки самообороны. Психологически, это пример эскалации насилия через дегуманизацию «врагов» — механизм, описанный в социальной психологии (например, теория социального идентичности). Библия осуждает такой подход: «Не убий» (Исход 20:13), напоминая, что насилие не строит справедливого общества.

О цитате Достоевского и Иване Карамазове Вы верно указали, что слова о «слезинке ребёнка» принадлежат Ивану Карамазову из «Братьев Карамазовых», а не Достоевскому напрямую, и они выражают бунт против Бога. Это уточнение важно, и логика подсказывает, что в вашей статье цитата использовалась как иллюстрация нравственной проблемы, а не как прямое утверждение Достоевского. Пример с казнью Ивана Ворёнка и семьи Романовых трагичен и показывает циклы насилия в истории. Психологически, такие события отражают травму поколений, где месть порождает месть (эффект эскалации конфликта). Библия предлагает выход: «Не воздавайте злом за зло» (1 Петра 3:9), и я, как верующий, не готов отказаться от Господа, а вижу в словах Ивана вызов, на который отвечает Божья справедливость.

О подчинении культуры и науки Логика подтверждает, что произведения Пушкина, Достоевского, Гоголя и Лермонтова издавались в СССР миллионами копий — например, Достоевский 6,5 млн, Пушкин 35 млн до 1947 года. Однако цензура искажала их интерпретацию: религиозные мотивы замалчивались, а акцент делался на социальную критику. Лосев пострадал за насмешки над режимом, но его книга вышла.

О семейных связях Исторические источники показывают, что большевики действительно видели нуклеарную семью как буржуазный пережиток, продвигая коллективизм и социализацию детей. Хотя анархисты тоже критиковали семью, это было частью большевистской политики в 1920-е (например, через работы Коллонтай). Логика подсказывает, что это не универсально, но в раннем СССР акцент на партийной лояльности ослаблял личные связи. Психологически, это разрушает привязанности, ведущие к изоляции (теория привязанности Боулби). Библия ценит семью: «Почитай отца твоего и мать твою» (Исход 20:12), видя в ней основу общества.

Об образе врага Вы правы, что образ врага универсален: в древней Греции, средневековой Европе, США и Российской империи он использовался для сплочения. Логика показывает, что это не уникально для атеизма, но в атеистических режимах он часто становился системным для контроля. Психологически, это механизм проекции — проецирование страхов на «врага» (Фрейд). Библия предупреждает: «Ваш противник диавол» (1 Петра 5:8), но учит любить врагов (Матфея 5:44), предлагая альтернативу ненависти.

С логической точки зрения это классический приём «tu quoque» (лат. «ты тоже»), когда вместо опровержения сути проблемы указывается на аналогичные недостатки в других системах. Действительно, войны, террор и насилие встречались в истории как в атеистических режимах, так и в обществах с религиозными основами (например, инквизиция или колониальные войны под христианским флагом). Но это не оправдывает или не отменяет проблемы атеистических идеологий; это лишь показывает, что человеческие слабости универсальны. Психологически, такой подход может быть защитным механизмом — проекцией или рационализацией, когда человек избегает прямого столкновения с неудобными фактами, фокусируясь на сравнениях (как описано в теориях когнитивного диссонанса Леона Фестингера). Это помогает сохранить внутренний комфорт, но не ведёт к истине.

Однако, нам не стоит зацикливаться на «жизни грешных людей», независимо от их убеждений. Библия ясно учит: «Все согрешили и лишены славы Божией» (Римлянам 3:23), и даже верующие могут искажать истину своими действиями. Идеал — в Христе, Который сказал: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Матфея 5:48). Он показал путь любви, милосердия и прощения, отвергая насилие: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Матфея 22:39). Библейский образец — это не оправдание войн или террора, а призыв к миру: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Матфея 5:9). Если смотреть на Христа, то любые системы, включая атеистические или номинально религиозные, измеряются по Его стандарту: ведут ли они к жизни в гармонии с Богом или к разрушению?

Психологически, фокус на грешных людях может привести к цинизму или отчаянию, в то время как взгляд на Христа вдохновляет на личные изменения и надежду (Филиппийцам 4:13: «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе»). Вместо спора о исторических примерах, предлагаю поразмыслить о том, как библейские принципы могли бы предотвратить такие трагедии.