"Можно"⁠⁠

1. Набережная

Ветер был такой, что сбивал с ног. Он любил такую погоду. Дождь хлестал по лицу. Волны бились о парапет, пена летела на набережную, и никого вокруг не было. Ни одной живой души. И можно было жить!

Она стояла у самого края, спиной к нему, и смотрела на залив. Ветер трепал её волосы, дождь сёк по лицу, а она улыбалась. Тихо, едва заметно. И вся она была там — в этих волнах, в этом ветре, в этой пене. Никакой печали. Ни следа той печали, которую он привык видеть в ней — в лифте, у подъезда, в машине, которую он вытаскивал из сугроба.

Он знал её. Вера. Соседка сверху. Красивая так, что больно смотреть, но с какой-то печальной красотой, от которой щемило внутри. Замужем. Дочь Даша, совсем мелкая ещё. Муж Витя. Они не общались — привет-пока и всё.

Костя подошёл.

— Привет, Вера.

Она обернулась. Улыбка. Глаза светились — по-настоящему, без этой её вечной грусти. Посмотрела на него и что-то её царапнуло внутри, что-то что она сама не могла объяснить. Что-то, что она вспоминала потом и гнала от себя.

— Привет, Костя! Правда красиво?

Он открыл рот, чтобы сказать что-то. Не помнил что. Что-то про волны, про ветер. Что-то, что было у него внутри и рвалось наружу.

И в этот момент — крик.

— ВЕРКА! ТЫ ЧЕГО ТАМ? СПИШЬ, ЧТО ЛИ? ПОЕХАЛИ, НАС ЖДУТ!

Она вздрогнула. И он видел, как это происходит: в одну секунду свет погас. Грусть вернулась, накрыла её, как волна накрывает камень. Она извинилась, что-то сказала — он уже не слышал, — и ушла.

А он остался стоять. Ветер, дождь, шторм. И он понял, что влюбился. По уши. В женщину, которую впервые увидел настоящей! Живой! В женщину, которая стояла и любовалась на шторм и смотрела на волны тем же взглядом, как смотрел он.

Ему было двадцать шесть. Ей было двадцать два. У неё был муж и двухлетняя дочь. И он понял, что ничего не скажет. Никогда. Потому что если из-за него ей станет плохо — он этого не переживёт.

Он тогда ещё не знал, что это "никогда" растянется на семнадцать лет.

2. Семнадцать лет

Семнадцать лет — это не одна большая история. Это тысячи маленьких.

Это когда Костя выходил из подъезда и смотрел на её окна. Иногда свет горел, иногда нет. Иногда он видел её силуэт за стеклом и шёл дальше, к машине, на работу, к своей жизни.

Это когда он встречал её в лифте, говорил "привет", она говорила "привет", и они ехали вниз, и он слушал её дыхание и думал: вот сейчас, вот сейчас я что-нибудь скажу. И не говорил. Двери открывались, она выходила, он смотрел ей вслед.

Это когда он видел её у подъезда с Витей, и она смеялась, и он радовался. Правда радовался. А потом видел её же — молчащую, с этим её лицом, в котором жила печаль, — и ему становилось так тошно, что хоть вой. И он шёл на набережную, садился на лавочку и смотрел на воду.

Это Дашка. Он помнил её мелкой, с косичками, с ранцем. Она росла. Один раз он держал ей лифт, когда она тащила санки. Она сказала "спасибо, дядя Костя". Он усмехнулся. Дядя Костя. А сам в это время думал о её матери.

Это женщины. Их было много. Очень.Он умел с ними. Знал, что сказать, как посмотреть, как коснуться. Видел их насквозь — кто чего хочет, кто просто скучает, кто ищет мужа, кто ищет приключения. Со стороны — бабник. Классический. Он давал им то, что они хотели, получал то, что хотел он, и уходил. Или они уходили. Ему было неинтересно, плевать. Серьёзно, неинтересно. Потому что каждая из них была — не она.

Это Ладога. Его яхта. Маленькая. Восемь метров палубы, ветер, шкоты в руках, вода за бортом. Он уходил туда один и возвращался один, и там, среди скал, волн, холода и ветра, ему было хорошо. Там он был на своём месте. Там, среди скал, он был к ней ближе, чем за стеной своей квартиры. Как тогда — на той набережной.

А она жила свою жизнь. Турция. Египет. Мальдивы. Дважды в год. "Отдых". Она его терпеть не могла. Жара, которую она ненавидела. Пляж, бассейн, "как все", "как надо". Один раз она сказала Вите:

— Может, на север? Хоть в Норвегию? Хоть на выходные, на экскурсию. Фьорды!

Он посмотрел на неё, как на дуру.

— Тебе голову лечить надо, — сказал он. — Фьорды ей. Люди в Турцию ездят. А она — на север. Ненормальная. Там холод. Там ветер.

И она заткнулась. И поехала в очередной Египет. И лежала на пляже, и смотрела в небо, и думала: а может, и правда — лечить? Может, со мной что-то не так? И она запретила себе даже думать об этом.

Они жили в одном подъезде. Двадцать лет. И ни разу не поговорили.

3. Скамейка

Костя уже был на грани. Не знал, что именно сломалось. Может, возраст. Может, понял, что ещё немного — и всё, поезд ушёл, и он так и умрёт, глядя на её окна. Он начал выпивать. Не в стельку, не запойно, но вечерами сидел с бутылкой и смотрел в окно. Или шёл на набережную, на ту лавочку.

В тот вечер он сидел на ней со второй бутылкой вина. Погода была его: ветер, дождь, волны. И он думал о том, что жизнь, в общем-то, прошла мимо. Что он один. Не одинокий — просто один. И что это его выбор, и он его сделал, и жаловаться некому.

И тут она подошла.

Он не сразу понял, что это она. Она была... другая. Навеселе. В каком-то платье, из которого она будто выросла. С корпоратива, как она позже сказала. Она присела рядом, на другой край лавочки, и посмотрела на залив.

Он никогда не видел её выпившей. Никогда. И сейчас он смотрел на неё и видел женщину, у которой внутри что-то отпустило. Ту самую женщину с набережной — только пьяную, смешную, живую.

— Костя, — сказала она. — Ты чего тут?

— Смотрю, — сказал он. — Красиво.

Она засмеялась. Неизвестно над чем. Может, над его ответом, может, над собой.

И они заговорили. Про ветер. Про море. Про Ладогу — он рассказывал, она слушала, открыв рот, как девчонка. Про её работу, про корпоратив, про какую-то дуру из бухгалтерии. Они смеялись. Он смотрел на неё — и её лицо было открытым, без этой печали, светлым. Она цвела. Прямо на его глазах цвела.

Потом она сказала:

— Слушай, а давай за коньяком сгоняем.

— А давай, — засмеялся он.

И они сгоняли. Взяли такси, поехали в круглосуточный, купили коньяк, вернулись. Всё это — смех, шутки, она держала его за руку в такси, и он не знал, куда девать глаза. Сидели дальше на лавочке, пили коньяк из горла, дождь хлестал, ветер завывал. И оба улыбались.

— Замёрзла, — сказала она. — Пойдём ко мне. Витя с Дашкой на море, вернутся через три дня.

— Вера. Но ты...

— Молчи! Пожалуйста. Пойдем?

И он сказал: "Да".

Он, блядь, сказал "да".

Он знал, что нельзя. Знал, что она пьяная, что у неё муж, дочь, что он сейчас сделает то, чего не имеет права делать. Семнадцать лет он берёг её покой. И сейчас, когда она сама, своими руками, вела его к себе, он не смог. Он физически не смог выдавить из себя "нет".

4. Первая ночь

Они сидели на её кухне. Он — на табуретке, она — на подоконнике, ноги в носках. Болтали какую-то чепуху. Пили коньяк. Он смотрел на неё и не верил, что он здесь. В её квартире. Ночью. Один. Думал это сон, думал сейчас проснусь и все исчезнет, останется только головная боль и пустая бутылка. Даже незаметно ущипнул себя за руку, сильно, до ссадины.

Потом она встала. Подошла. И расстегнула платье. Оно упало на пол, и она прижалась к нему — грудью к его лицу. Он задохнулся.

— Вера, — сказал он. — Ты уверена?

— Да, — сказала она.

Он не верил своему счастью. Семнадцать лет! Семнадцать лет он смотрел на её окна. И вот она стоит перед ним, и он держит её за плечи, и она говорит "да".

Он вёл себя с ней так, будто она из хрусталя. Как будто она хрупкая драгоценность. Боялся надавить, боялся смять. Целовал её медленно, слушал, как она дышит, смотрел на её лицо. В глаза. Он ничего не делал "как в порно" — он делал то, что она хотела. Он чувствовал её. Он был с ней.

И она.. Она взорвалась. Первый раз, второй, третий... Он сбился со счёта. А потом она говорила, что чуть сознание не теряла. Что он делал с ней такое, чего с ней не делал никто.

А он не понимал. Честно, не понимал. Он же ничего особенного не делал! Ну, ласкал. Ну, шептал что-то. Ну, смотрел на неё. Чувствовал ее желания. Это же обычный секс. Как со всеми. Почти. Почему она так?

А утром ему позвонили из яхт-клуба. Радар, навигация, авария, срочно, приезжай в любом состоянии. Прислали машину. Он поцеловал её, спящую, в плечо и ушёл.

И весь день, возясь с радаром, думал: что это было, Костя? Что ты наделал?

5. Лифт

К вечеру он протрезвел. Приехал, сел на ту же лавочку. Посидел. Потом пошёл в подъезд, и из лифта выходит она.

— Привет! — сказала она. — Хорошо вчера на скамейке посидели, спасибо за компанию!

И убежала.

Он охуел. Стоял в этом лифте и смотрел на закрывшиеся двери. "На скамейке посидели". Как будто не было ничего. Как будто он не держал её, не целовал, не слышал, как она задыхается.

Он не поверил. Подумал: она притворяется. Перед собой пытается сохранить лицо. Не может взрослая баба не помнить такого. Ну выпила, но не до беспамятства же.

Он поднялся, открыл коньяк, сел на подоконник и стал смотреть в окно. Ждать. Потому что он должен с ней поговорить. Не мог он это просто оставить.

6. Плач

Она вошла в подъезд через час. Пакет с продуктами. Он ждал у лифта.

— Вера, постой. Надо поговорить.

— Что, Костя?

— Ты что, правда ничего не помнишь про вчерашнюю ночь?

И она заплакала.

Прямо там, у лифта, у него на глазах. Он не знал, что делать. Взял её за руку, она не отняла.

— Помню, — сказала она. — Всё помню. Я боюсь.

— Чего?

— Себя, — сказала она. — Своей реакции. Костя, у меня никогда... — она замолчала, потом выдохнула. — У меня никогда и ни с кем не было такого. Я не знала, что так бывает. Я не знала, что может быть настолько хорошо. Я думала, это в кино придумали. А ты... Ты так.. Как это вообще?.. Ты обращался со мной как с чем-то хрупким. Как с сокровищем. Я не знала, что так можно. И я не могу ни о чём другом думать. Понимаешь? Я не могу. У меня жизнь на "до" и "после" разделилась. И я.. не знаю.. я боюсь. Боюсь этого "после". Пойми меня, Костя.

Он стоял и смотрел на неё. На плачущую женщину, которой сорок лет и которая только что сказала ему, что он был у неё первым. Не в смысле тела. А в смысле того, что она вообще человек.

— Понимаю, Вер.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с духом.

— Вера? У нас два дня, — сказал он. — Пока Витя не вернулся. Только ты и я. Хочешь? — и протянул руку.

Она вспыхнула! Глаза забегали! А потом. Потом взяла его руку.

7. Два дня

Они не вылезали из постели. Ели, спали урывками, снова... Он не отпускал её. Она не отпускала его. Он смотрел, как она спит, и думал: вот она. Вот та, которая жила в нем семнадцать лет.

И за эти два дня она рассказала ему про свою жизнь.

— Мне было девятнадцать, когда я вышла за Витю, — сказала она как-то, лёжа на его плече. — Он хороший. Правда хороший. Не бьёт, не пьёт, работает. Я думала, что люблю его. Может, и любила. Просто... по-другому.

— Как это — по-другому?

— Ну, — она задумалась. — В сексе мне было приятно. Ну, то есть нормально. Как... как конфету съесть. Нужно, приятно, и всё. Я думала, так и надо. Так у всех.

Он молчал.

— А с тобой, — сказала она тихо, — у меня ноги отнимались. Я сознание теряла, да так что забывала как меня зовут. Я не знала, что так бывает. Я думала, это в книжках врут. — Она подняла на него глаза. — Костя, ты что со мной сделал?

Он не знал, что сказать. Он же ничего особенного не делал. Просто смотрел на неё. Просто слушал. Просто хотел, чтобы ей было хорошо.

8. "Поговори с Витей"

Это было днём, на второй день. Они лежали на его кровати, и она смотрела в потолок, а он — на неё. И он думал. Думал о том, что будет дальше. О том, что у неё муж. О том, что она не знала, что можно жить по-другому. И он сказал:

— Вера. Поговори с Витей.

Она повернула голову так резко, что шея хрустнула.

— Что?

— Поговори с ним. Про жизнь, про твои желания, про секс. Про то, что тебе нужно. Теперь ты знаешь, как надо. Теперь ты знаешь, чего хочешь. Может, у вас наладится. Серьёзно поговори.

Она села в постели. Смотрела на него и не понимала.

— Ты... — она не находила слов. — Ты в своём уме? Я говорю тебе, что не могу без тебя жить, а ты предлагаешь мне поговорить с мужем?!

— Постарайся понять. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он. — Не я, ты, понимаешь? Просто счастлива. Если это будет с ним — хорошо. Если со мной — хорошо. Я не хочу, чтобы ты была со мной только потому, что я тебя трахаю лучше.

Она смотрела на него. И он видел, как внутри у неё всё переворачивается. Потому что она не понимала. Не понимала, как это возможно.

— Так не бывает, — сказала она. — Так не говорят. Костя, так не бывает. Ты что, правда... ты правда хочешь, чтобы я была счастлива просто так? Я? Счастлива? Ничего не требуя взамен?

— Хочу.

— Почему?

Он помолчал. Долго. Очень долго. Смотрел в потолок. На нее. Потом опять в потолок. И она видела, как у него дёргается желвак на скуле. Как он собирается с духом.

— Потому что я тебя знаю семнадцать лет, — сказал он наконец. — Не так, как ты думаешь. Я увидел тебя вон там. — он кивнул в сторону окна, в сторону набережной. — Может ты даже помнишь. В шторм. В дождь. Ты стояла и улыбалась. Ты была собой тогда. И я влюбился, в тебя настоящую. Мне было двадцать шесть. Я тогда же решил, что не подойду. Никогда. Я не хотел ничего разрушать. Потому что у тебя муж, ребёнок, и я не хотел быть тем, из-за кого тебе станет плохо. Могло бы стать, понимаешь?

— Костя.Я помню, я..

— Семнадцать лет, Вера. Я смотрел на твои окна. Я встречал тебя в лифте и говорил "привет", и это всё, что у меня было. Я видел тебя с ним — и радовался, когда ты смеялась. И шёл на набережную, когда ты гасла. Я жил с этим. И думал, что так и надо. — он усмехнулся. — А недавно я понял, что всё. Что поезд ушёл. Что я так и умру, глядя на твои окна. И начал пить. Выпивать. От отчаяния, Вера. Не от хорошей жизни я на той лавочке сидел с бутылкой.

Она не двигалась. У неё было такое лицо, будто она впервые видит его — и не может узнать.

— Семнадцать лет? — сказала она. — Ты... ты ждал меня семнадцать лет?

— Не ждал, — сказал он. — Я просто жил. И ты была в этом всегда. Все эти годы. Даже когда тебя не было рядом.

—Ты псих!

—Не исключено.

— Ты сумасшедший!

— Определенно! Такой же как ты. Ты просто забыла, а я напоминаю.

Она заплакала. Тихо. Не вытирая слёз.

— Костя... — сказала она. — Господи. Я же... я же ничего не знала. Я же думала, что я одна такая. Что я одна смотрю на волны. Что я одна...

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаешь и ты.

Она ушла на кухню. Он слышал, как она стоит у окна. Потом вернулась. Села на край кровати.

— Я не понимаю тебя, — сказала она. — Я не понимаю, как ты можешь. Я бы не смогла. Я бы вцепилась. Я бы требовала. Я бы сказала: "Ты мой, и всё". А ты... — она запнулась. — А ты меня отпускаешь. Почему?

Он взял её за руку.

— Потому что если ты останешься со мной из страха или из долга — это будет не ты. А я хочу — тебя. Настоящую. Которая выбирает сама. Я не хочу давить. Это должно быть твое решение.

Она задохнулась. И заплакала. Снова.

— Костя, — сказала она сквозь слёзы. — Я... я не могу... Я... я даже не знаю, какая я, когда нет "надо" и "ты должна".

— Я знаю какая ты, — сказал он. — Я видел. На набережной. Семнадцать лет назад. Ты стояла в шторм и улыбалась. Та, которая без "надо". Та, которая просто есть. Вот она — ты.

Она смотрела на него. И не могла остановить слёзы. Потому что он говорил про ту Веру, которую она сама забыла. Которую похоронила. А он её помнил. Семнадцать лет. Он помнил её.

9. Ключи

Это было ближе к вечеру, в тот же день. Она уже собиралась уходить — Витя возвращался завтра. И он видел, что она не знает, как жить. Как смотреть Вите в глаза. Как делать вид, что ничего не было.

— Вера, — сказал он. — Вот.

Он протянул ей ключи.

— Что это?

— Это от моей квартиры. Приходи в любое время. Без звонка. На час. На день. Навсегда. Или не приходи. Тебе решать.

Она уставилась на него.

— Костя! Но как... зачем? "Навсегда". Ты же меня совсем не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Что?

— Что ты живёшь не свою жизнь.

Она вздрогнула. Так, будто он открыл дверь, которую она прятала за семью замками. Достал оттуда то, что она прятала даже от себя. И смотрел. Просто смотрел.

— Откуда! — сказала она. — С чего ты взял?

— Вижу. Понял.

— Но...

— Вера?

Она подняла глаза. Он наклонился и сказал тихо одно слово:

— Можно.

— Что можно?

— Жить, Вер. Для себя. Так, как хочется. А не так, как надо. Понимаешь? Можно! Хотеть! Что угодно. И получать. И никому не объяснять зачем и почему! Даже себе. Всё можно!

— Но... как? — сказала она. — Я... я не умею. Я не знаю, как это. Я не знаю, что значит "хотеть". Я разучилась хотеть. Я даже не знаю, что я люблю. Я... я как будто не жила. Как будто меня не было. Как будто я всё время была чьей-то. Маминой. Витиной. Дашкиной. А своей — никогда.

— Умеешь, Вер. Ты уже.

— Что?

— Ты уже делала как хочешь, а не как надо.

Он помолчал. Посмотрел на неё. Потом сказал просто, без нажима.

— Ты подошла на лавочку. Сама. Ты позвала к себе. Сама. — он улыбнулся, вспомнил.

— Я тогда сидел как во сне. Думал сейчас проснусь и все исчезнет! Даже ущипнул себя до синяка. Но нет. Ты платье расстегнула. Сама. Ты не разучилась. Ты забыла, что можно. — Он кивнул на ключи в её руке. — Вот. Теперь вспоминай.

—Это.. Это не я. Это коньяк!

— Нет Вер, это ты. Коньяк был лишь разрешением, а захотела ты сама! А в лифте? Ты сама взяла мою руку, без коньяка. ты умеешь, Вера.

— Но.. я.. Ты прав. Костя? — Улыбнулась.

— Костя, а ты правда ущипнул себя?

— Да, ты видела синяк, на руке. Вот это он и есть

— Костя! Я... Я тебя.. — Она запнулась. Замолчала.

— Что?

— ...Ничего... Я пойду?

— Иди.

Она встала. И уже у двери обернулась.

— Костя.

— Что?

— Ты всё про Ладогу говоришь. Про скалы. Про ветер. Про холод.

— Говорю.

— А там правда так? Как ты рассказываешь?

Он посмотрел на неё. Долго. И увидел — ту. С набережной. Семнадцать лет назад.

— Правда, — сказал он. — Хочешь — покажу.

И он увидел, как внутри у неё что-то дёрнулось. Не страх. Совсем не страх. Как будто она уже стояла на палубе. Как будто ветер уже бил в лицо — ледяной, злой, настоящий.

— Я никогда не была на яхте, — сказала она.

— Знаю, — сказал он. — Ты была в Турции. В Египте. На Мальдивах. Ты рассказывала. Тогда. На лавочке. Про то, как ты ненавидишь жару. Как ты просила его поехать на север. Хоть в Норвегию. Хоть на выходные. Фьорды. А он сказал, что тебе голову лечить надо.

Она молчала. И он видел, что для нее это было слишком. То, что он пьяный это запомнил. То, что он это услышал. Тогда, пьяный, на лавочке, он слушал не себя. Он слушал её.

— А ты не боишься? — сказала она. — Ветра. Волн. Холода. Один.

Он усмехнулся.

— Я? — сказал он. — Вера. Это моя погода. И твоя тоже. Я в ней живу. Я жду её всё лето. Я выхожу в шторм, потому что там я — это я. А ты... — он помолчал. — Ты стояла на набережной. В ледяной ветер. В шторм. В дождь. И улыбалась. Ты не боялась. Ты была там, где тебе хорошо. Ты такая же как я.

Она смотрела на него. И он видел, как слёзы подступают. Потому что он сказал вслух то, что она прятала от себя годами.

— Я думала, со мной что-то не так, — сказала она. — Что я ненормальная. Что мне надо, как все. Пляж. Солнце. Тепло. А я... я всегда хотела туда, где ветер. Где холодно. Где волны. Где скалы. Я думала, это блажь. Я думала, это лечить надо. Я думала...

— Это не лечить надо, — сказал он. — Это — ты. Настоящая.

Она заплакала. Стояла у двери, с ключами в руке, и плакала. И он видел, что это не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

— Я никогда не была на Ладоге, — сказала она. — Я никогда не была на севере. Я даже не знаю, как это. Я только представляла. Видела сны. Плакала в подушку. В окно смотрела. На залив. И думала: вот бы там. Настоящем. Где ветер. Где волны. Где никто не говорит, что мне надо.

— Я тебе покажу, — сказал он. — Если захочешь.

— А если я... — она запнулась. — А если я не смогу? Если я привыкла, что надо? Что как все? Что жара?

— Отвыкнешь. И очень быстро — улыбнулся он.

Она засмеялась. Сквозь слёзы.

— А какая она? Твоя Ладога?

Он улыбнулся. По-настоящему. И глаза у него стали другие. Как будто он сам был там, в эту секунду.

— Холодная, — сказал он. — Ветреная. Пустая. Никого. Только ты и вода. И скалы. И ветер такой, что сбивает с ног. И ты стоишь у штурвала, и тебе страшно, и тебе хорошо. Так хорошо, что не хочется возвращаться. И вода — чёрная. Как стекло. И небо — серое. И иногда тишина такая, что слышно, как сердце бьётся.

Она слушала. И видела всё это. Скалы. Воду. Небо. Ветер. Его у штурвала. Себя — рядом. В своём старом пальто, которое промокло насквозь. И улыбку. Такую, как тогда.

— Я хочу туда, — сказала она. — Костя. Я правда хочу. Я всегда хотела. И не знала, что можно. Что это не блажь. Что это — не "лечить надо". Что это — можно.

— Можно, — сказал он. — Всё можно, Вера. Я тебе говорил.

Она вытерла слёзы. И вышла за дверь. И на лестнице, когда он смотрел на нее, он увидел, как она улыбается. Как дура. Как девчонка. Как тогда, на набережной.

Он стоял у двери и слушал, как она идёт по лестнице. И представлял: Ладога. Ветер. Волны. Скалы. Холод. И она. У шкотов. Орущая от счастья. Его. Настоящая.

Продолжение "Можно" окончание