МОСКВА — ПЕТУШКИ 2.0 «Трактат о Лёгкости, заваренный на кипятке». Глава 9⁠⁠

Рецепт чая: «Отчаяние HR-а». Состав предельно прост. Берётся спитая заварка — та, что уже отдала всю душу, весь цвет, весь аромат и осталась лежать на дне заварочного чайника мокрым трупиком. Добавляются корки лимона, засохшие до состояния мумий, забытые на подоконнике ещё в прошлую пятилетку. И валерьянка. Много валерьянки. Прямо из пузырька, без дозатора. Размешивается обгрызенным ногтем. Вкус — как просмотр сотни резюме в час ночи на сайте «HeadHunter», когда глаза уже не различают букв, а различают только крик души: «Возьмите меня, я хороший, я старался, у меня диплом!». Не бодрит. Не успокаивает. Просто погружает в то особое состояние, когда истина уже видна, но сил на неё нет.

Глава 9. Черное — Рынок, где нет размера 42

Я сидел, уставившись в кружку с «Отчаянием», и вагон, ещё недавно полный жизни — пусть и мучительной, — стал пустеть. Словно сама электричка выдыхала из себя пассажиров, как больной выдыхает последний жар. Станция называлась «Черное». И название это подходило ко всему. К небу за окном, к цвету моего чая, к цвету моих мыслей.

Они все прошли передо мной. Официант с его подносом-голгофой. Бухгалтерша с красными прожилками глаз. Мужчина с портфелем, набитым выстраданными справками. Даже великовозрастная Джульетта в своём белом, навсегда чужом платье. Все они — хорошие, плохие, разные — были не те. Не тот размер. Не та легкость. Я искал сорок второй, а находил тридцать девятый — тесный, жмущий, или сорок пятый — огромный, хлябающий на ноге. Обувной магазин после распродажи. Вот во что превратился мир.

Я глотнул «Отчаяния» (и немедленно выпил). Валерьянка не помогла. Перед глазами встали цифры. Чертова матрица, что я рисовал на стекле в тамбуре, обрела плоть статистического закона. Четыре квадрата. Четыре типа людей. И я, дурак, думал, что их поровну. Что шанс найти Белого — двадцать пять процентов. Что если перебрать четверых — один да окажется фонтаном.

— Ага, щас, — сказал я вслух, и сидящая напротив бабка перекрестилась.

Белые — они же ходовой размер! Самый ходовой в природе. Их разбирают мгновенно. Их, как горячие пирожки с вокзального лотка, расхватывают ещё на старте. Университеты выдёргивают их со школьной скамьи. Корпорации засылают эмиссаров на выпускные. Умные жёны выходят за них замуж, пока они ещё на первом курсе и сморкаются в рукав. Им не надо выходить на рынок. Рынок сам приходит к ним, умоляя: «Возьми аванс! Возьми подъёмные! Только будь нашим!»

А на рынок, в это самое «Черное», попадают те, кто остался. Три квадрата из четырёх. Красные. Террористы. Пустота. И все они перемешаны в этом котле, и кричат: «Я профессионал! У меня диплом! Я двадцать лет! Я учился! Я страдал!» И ты стоишь, как последний дурак, и пытаешься выбрать. А выбрать-то и нельзя. Потому что среди девяноста семи процентов брака — только два с половиной процента искомого. Два с половиной! Господи, да это меньше, чем советский процент на сберкнижке!

— Два с половиной, — прошептал я, — из ста. Значит, чтобы найти одного белого, я должен перелопатить девяносто семь красных и террористов. Девяносто семь раз я должен спросить: «Сколько тебе это стоило?» — и девяносто семь раз услышать мартиролог в ответ. Девяносто семь раз я должен почувствовать запах гастрита, бессонницы и чужого пиджака. И только на девяносто восьмой — выдох. Улыбку. Лёгкость. «Да ничего не стоило. Как-то само».

Я закрыл глаза. «Отчаяние» текло по жилам.

— Сдаться? — спросил я сам себя. — Признать, что лодка обречена? Что мы все едем в Петушки, а приедем в ад? Что кадры решают всё, но кадров нет?

И тут — сквозь пелену валерьянки и лимонной горечи — пробился свет. Я вспомнил. Не просто вспомнил — увидел, как наяву. Формула! Моя формула, выведенная под стук колёс. 0.9. Нам не нужен 1.0!

— Да! — закричал я в пустоту вагона. — Нам не нужен идеал! Идеал — он потому и идеал, что вымучен до крови. Идеал — это красный диплом Алексея с его гастритом. Идеал — это двадцать лет пахоты бухгалтерши. Идеальное резюме — это волчий билет.

А нам нужен 0.9. Почти идеал. Девять десятых. Сделанный легко. Сделанный играючи. Человек, который, может, и не знает пары модных терминов, и не проходил супер-курсов, и не сидел в библиотеке до посинения. Но он дышит своим делом. Он фонтанирует. И цена его адекватна. И в шторм он не предъявит ваш вексель к оплате. Он просто сделает. Просто и легко. Как Есенин стих. Как Губин песню. Как пастух марафон.

Я схватил термос. Выплеснул остатки «Отчаяния» прямо в проход, под ноги воображаемым HR-ам. Налил свежего кипятку. Бросил туда простой, дешёвый, честный пакетик чая. Без выкрутасов. Без страданий. И немедленно выпил.

— Ищи не идеального, — сказал я себе. — Ищи лёгкого. Не 1.0. А 0.9. Не выстраданного. А выдохнутого. И плевать, что их два с половиной процента. Они есть. Они где-то здесь, в этом вагоне. Или в соседнем. Или на следующей станции. И ты их найдёшь.

Поезд вырвался из «Черного» и полетел к свету. Впереди была станция «Кучино», и я уже знал, какой чай буду заваривать там. «Пот Иуды». Ибо следующая глава — она про меня самого. Про то, как я, старый дурак, сознательно нанимал красных, чтобы было на кого свалить вину. Про трусость. Про алиби. Про то, что мы ищем не людей — а козлов отпущения.

Я смотрел в окно. Тьма расступалась. Где-то там, в сумерках, угадывались Петушки. И жена. И покой. И лёгкость.

Я глотнул и ещё раз немедленно выпил. За тех, кто ищет. И за тех, кто находит. За упокой души HR-отдела. И за здравие души того самого, живого, который ещё сидит где-то с гитарой или пасет коз, ожидая своего марафона.