Медвежий угол II⁠⁠

Начало здесь:

Медвежий Угол

2. Параненормальные кошмары

На охоту мы выехали на отцовском «Гранд Чероки». Я разделил заднее сиденье с Магнусом, а рядом с отцом сидел и беспрерывно вещал говорливый, как радио, дядя Беня:

— Россия, она как эдакая машина времени – если город в веке двадцатом, то в крае, там, где кончается асфальт, начинается век девятнадцатый, затем подходят к концу столбы и провода, мы резко переходим в тьму феодального средневековья, а там уже в лесах и до родоплеменного строя с его язычеством, волховством и шаманизмом недалеко…

Мне было немножко неловко перед иностранцем за такую вот отсталую картину Родины, время от времени я тайком искоса рассматривал Магнуса. Бритый череп с крутым лбом и ухоженная рыжая борода с острым клином, кустистые насупленные брови. Швед меланхолично смотрел льдинками голубых глаз из окна машины на проплывающий мимо унылый русский ландшафт с кривыми столбами и заброшенными коровниками, так же, как когда-то некий суровый варяжский конунг рассматривал с борта своего драккара лесистые берега безалаберных славянских племён.

— А, Вы, Магнус, уже ходили охотиться на медведя? – спросил я шведа, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

— Нет, – честно признался Магнус,  — у моих предков медведь был священным животным, покровителем всех воинов и мужчин племени – убить его, все равно что убить отца, – выдал он, пожалуй, одну из своих самых длинных тирад за всю поездку. А так как Магнус был не особо словоохотлив, мне подумалось, что цель нашей поездки его очень волнует. В голове мелькнула забавная мысль: если скандинавский медведь ему как отец, то русский, наверное, отчим. Ну а мочкануть отчима – для многих даже святое дело.

Вскоре, к сожалению, я убедился в правоте мысли дядя Бени о пространственно-временных российских парадоксах: асфальтовое шоссе запестрело выбоинами и провалами, отец сбавил скорость и внимательно лавировал меж ухабами и настоящими ямами, в некоторые из которых могла поместиться, наверное, целая лошадь со всадником, затем отдельные островки асфальта сменились щебёночной насыпью, а спустя час та перешла в разбитую сельскую дорогу, петлявшую битых два часа, и неожиданно исчезла из-под колес. Теперь джип просто ехал по траве, в узкой полоске между высоким берегом ручья и стройными рядами соснового леса. Полоска становилась всё уже, мы давно ехали со скоростью шага вплоть до того места, где деревья вплотную подошли к ручью, там отец свернул в прогалину между стволов столетних елей, и джип оказался на опушке, где стоял припаркованный УАЗик Степаныча.

— Берём пожитки и амуницию, отсюда пёхом, километром шесть-семь, надо постараться успеть до заката, – сказал отец и, как мне показалось, с тревогой посмотрел на низкое послеполуденное солнце.

После долгого сидения в машине поначалу шагалось радостно и бодро. Рядом, как в старые времена наших семейных походов, шёл отец. Над головой время от времени пролетали пёстрые сойки, несколько раз путь пересекла лиса с пушистым хвостом. Через час тяжелая поклажа дала о себе знать, заныли плечи и заболели колени.

— Давай сделаем привал, — словно прочитал мои мысли дядя Беня.

Меж тем солнце уже село на острые пики елей, и повсюду расползлись длинные тени.

— Не хочу показаться паникёром, но мне действительно не хочется шагать в темноте по этому лесу, — признался отец. — Это, когда у себя, в своей городской квартире читаешь всякую чушь в жёлтых газетах, то всё кажется нереальным. А вот проехав битых шесть часов в этот затерянный от цивилизации лес, то готов поверить во что угодно: хоть йети, хоть чупакабра. Здесь и на самом деле какой-то тектонический разлом был, о нём всякие аномальщики и уфологи пишут, что разное здесь твориться может: порталы во времени, огненные шары и всякие прочие НЛО. Но вот ходить сюда и исследовать… Что-то никто из мужественных специалистов по паранормальным явлениям не ходит. А это говорит в пользу того, что здесь действительно может быть опасно. В девятнадцатом веке тут мануфактура и кузня была – в разломе редкие металлы обнаружили, и немцы уже тогда со всякими сплавами экспериментировали, только вот однажды сгорела она при очень загадочных, если даже не мистических обстоятельствах. Её даже почему-то восстанавливать не стали…

— Ну ладно, харэ историй пока, а то мне тоже что-то и без того ссыкотно, айда дальше, – дядя Беня схватил свою поклажу и зашагал, – Одно радует, с нами – Магнус, его наверняка, местные бигфуты за своего примут.

Дальше мы шли молча, говорить почему-то расхотелось. По небу уже растёкся малиновый цвет заката, и вместе с нами умолкли птицы и даже притих ветерок. Изредка, нарушая тишину, под ногами хрустела сухая ветка, и тогда казалось, на нас направлялись десятки невидимых злобных глаз всяких тварей и лесных духов, которые только и ждут наступления тьмы, чтобы покарать непрошенных гостей.

ЭТО прозвучало неожиданно!

Сначала показалось, что мы слышим плач ребёнка, затем он перешёл в протяжный, грустный вой, который абсолютно внезапно опустился на низкие частоты яростного рыка с горловым хрипом и переливом в визгливые обертоны, отчего в жилах застыла кровь и стали ватными ноги. Если сравнивать все звуки, издаваемые разными представителями животного мира и интуитивно толковать их значение, то среди них едва ли можно найти более ясную и чёткую угрозу убийства. Жестокого и неминуемого убийства, которое к тому же должно принести наслаждение источнику этого крика. В том, что угроза была адресована именно нам, не было никаких сомнений…

Все трое моих спутников, не сговариваясь, спешно расчехлили карабины и привели в боевое состояние.

— Идём дальше шустро, друг за другом на дистанции два-три метра, я – первый, замыкает Магнус, внимательно смотрим по сторонам, - скомандовал отец, – Кто бы это не был, в открытую нападать на нас он не решится.

Страх придал бодрости, и мы, вздрагивая в вечерних сумерках на попадавшиеся по дороге силуэты пней и коряг, без прочих проблем и приключений дошли до конца маршрута. Заимка егеря Степаныча представляла собой бревенчатую деревянную избу, что стояла на отшибе полузаброшенной деревни у края леса. К нашему удивлению хозяина там не оказалось, но пережитый страх и усталость лишили всякого желания обсуждать теперешнее положение. С чувством большого облегчения на дверь был опущен толстый засов. Мы быстро поужинали прямо из консервных банок и разложили спальные мешки. Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Затем стало казаться, что земля потрясывается, словно рядом за бревенчатой стенкой ходит кто-то тяжёлый на мягких пружинящих ногах. Чуток скрипнула дверь, словно её легонечко толкнули, проверяя, закрыта ли на засов. Некто бесшумно, но явно, втянул ноздрями воздух через верхнюю дверную щель. Затем, о ужас, я почувствовал на себе чей-то взгляд! Мой спальный мешок был расположен аккурат напротив маленького, наполовину завешенного какой-то марлей, оконца, и ни за что в это мире не захотелось бы открыть глаза и встретится взглядом с ним! Поэтому пришлось поступить так, как я делал всегда, будучи еще трёхлетним малышом, когда оставался один в тёмной спальне. В такие моменты я до самых ушей натягивал одеялку и старался дышать, как можно более редко, легко и поверхностно. И вот сейчас, согнув в коленях ноги, потихоньку втянул голову внутрь спального мешка, спрятал в ладонях лицо и инстинктивно замер, как это делают жуки, прикидываясь мёртвыми, когда их трогает чей-то большой, очень большой палец. Прислушиваясь к дыханию моих взрослых спутников, я неожиданно для себя понял, что они поступили точно так же! От этого стало особенно страшно…

***

Я, между тем, в посёлок на немецкую мануфактуру работать пошёл. Двигал чаны со смолой, вагонетки толкал там, где лошадьми не могли управиться. Силу в себе великую обнаружил, даром, что ещё малолеткой оставался. Сам Конрад Карлович приходил мной удивляться. Крутил тонкий ус, говорил: «феномен».

Народ же наш поселковый от энтой мануфактуры только страдал. Говорили, что раньше здесь была обычная деревня, люди жили на то, что земля давала, да лес дарил. Небогато жили, но вольно и счастливо, с природой воедино и от властей далеко. Лет с пятнадцать тому назад из Санкт-Петербурга инженер прибыл со стеклышками на глазах. На тоненьких ногах-ходулях как журавь по окрестностям ходил и острым щупом, словно клювом в землю тыкал, про какие-то пласты непонятное говорил. Затем приехал вновь с немчурой, тут и завертелось всё. Понагнали в деревню каторжных и вольнонаёмных работников, те мануфактуру из красного кирпича отгрохали, кузню, печи огромные, в коих как в аду огонь никогда не гас. Бараки деревянные для жилья воздвигли, тыщи три народу в нашем поселке поселилось, церквушка с попом для крещений и отпеваний, полицейский околоток, чтоб народ не бузил и меж собой не сговаривался, шинок с водкой, чтоб заработанные деньги снова их хозявам возвращались.

Говорят, что продукцию нашу за границей очень ценили, до Англии и Америки она шла и невероятно крупный барыш давала. На ту необыкновенную прибыль, рассказывают, в Санкт-Петербурге цельную улицу с дворцами из белого камня отгрохали, мостами из чугуна целые реки заковали. Только вот нам с этого-то что? Платили нам ироды ровно столько, чтобы штаны на рабочем люде держались и с голодухи не падали. Бабы и ребятня вообще в полцены, а того и в треть от мужской оплаты трудились. А куда деваться? Кормиться-то надо, на крестьянство времени нет, спозаранку гудок в мануфактуру зовёт. Оттого и жизнь стала в тягость, и в церквушке нашей всё отпевали чаще, а крестить и вскоре вовсе перестали – некого было, наработавшись на непосильном труде и надышавшись едких паров, наши бабы рожать перестали. А хозявам-то нашим – хоть бы хны: сто людей в год умирает, либо тысяча. Сколько надо, столько еще и привезут – вся Россия несчастными бедолагами да каторжным людом полнится.

Бабка моя померла, перед смертью кривыми пальцами меня всё за рукав дёргала, уйти с мануфактуры просила: мол, дочь её супостаты сгубили и внучка не пощадят. Тут мне и самому жизнь такая приелась, хоть и годов ещё мало, да натаскался вволю ужо. Вот и бабка таки не отпускала... Хоть и давно уж на том свете быть должна. Бывало ночью напиться встану, к бадейке подойду. А она – нет-нет, да за рукав дёрнет... Знамо, чего хочет…