Мартынов работает⁠⁠

Мартынов обреченно открыл дверь офиса и, изо всех сил не глядя в сторону рабочего стола, проследовал к табуретке в углу. Поправил комок бумаги под задней ножкой, – для устойчивости, – тяжело опустился на твердое сиденье и приготовился ждать. Со стороны стола доносилось гудение компьютера, тяжелые вздохи и всхрюкивания. Он отвернулся к противоположной стене и изучал ее чуть ребристую зеленую поверхность, пока не затекла шея. Потом достал телефон и листал картинки со смешными котиками, пока не затошнило. Закрыл глаза, пробовал дремать, но вспомнил, что на работе, и снова стал смотреть котиков.

Со стороны стола донесся всхрап, и Мартынов аж подпрыгнул: неужели оно уснуло?! Глянул на рабочее место и бухнулся обратно на табуретку. Ни воли, ни надежды, ни веры… Одна Любовь Клавдиевна. Как всегда, вперила свой медвежий взор в пустой лист на экране и не мигает. Мартынов давно понял, что она не только никуда не уходит, но и не спит.

Он до сих пор сомневался, что правильно расслышал ее имя – так был тогда ошарашен. Сомневался, женщина ли она вообще – одна из массивных складок жира вполне могла быть грудью. А могла и не быть. А гулька на голове иногда подозрительно напоминала жабу, как у того философа, который страшная бабка из заставки «Вида».

У входа висел выцветший квартальный календарь. Когда-то Мартынов зачеркивал в нем дни, как арестант, в надежде, что однажды придет на работу, а там – свобода! Никакой Любови Клавдиевны, стекающей боками с его эргономичного и почти нового офисного кресла. Но спустя несколько месяцев перестал, чтобы меньше нервничать. Сколько прошло с тех пор? Недели или годы?

Когда-то он пытался говорить с ней, увещевать, возмущаться, грозить, выяснять. Однажды даже применил физическую силу и кинул точилку! Любовь Клавдиевна, помнится, чуть сдвинулась от монитора, и Мартынов, пылая от стыда за свою грубость и страха, что сейчас его прогонят, успел что-то написать. Но потом пухлая рука вытащила, наконец, застрявшую в складках точилку и уверенно отодвинула тщедушное Мартыновое тело.

– Почему? – прошептал Мартынов.

– Ты не готов. Ты не сделаешь хорошо, – прогудела тогда Любовь Клавдиевна.

То было их последнее общение. С тех пор дни пролетали в тишине и веренице котиков, танцующих румбу и канкан.

Мартынов покосился в угол, в котором так и лежала треснутая точилка, которую он тогда швырнул. На точилке возвышался пушистый сугроб пыли. Мартынов ужаснулся. Как давно это было? Он окинул взглядом свой затертый костюм. Провел рукой по грязным растрепанным волосам. По вздыбленной клочковатой бороде. Господи, да пусти она его сейчас за рабочее место, разве сможет он, такой жалкий и беспомощный, сделать хоть что-то?

– Мартынов, вы что, плачете? – прогудела Любовь Клавдиевна.

И Мартынов, шмыгнув, ответил:

– Нет-нет, все хорошо, не переживайте.

В глаза ему вновь бросилась точилка, и ее потасканный вид внезапно придал сил.

– Не в порядке, – твердо сказал Мартынов. – Все очень давно не в порядке. С тех пор, как вы появились и заняли мое место.

– Появилась? – удивилась Любовь Клавдиевна. – Я всегда тут была. Это мое место.

– Да как же ваше, побойтесь Бога. Оно мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

Так, за спором, и пролетел день, и впервые к вечеру Мартынов чувствовал не ноющую тоску, не презрение к себе, а азарт и даже как будто симпатию к огромной слизеобразной Любови Клавдиевне. Он достал из кармана серый платочек, отер пот со лба и приятно потянулся.

– И что же нам делать, если место одно, а нас двое? – спросил он с игривым укором.

–Ни-че-го, – гордо припечатала Любовь Клавдиевна, и Мартынов понял, что так оно и есть.

Все это время они делают одно большое, скучное и пустое ни-че-го.

– Пустите, – простонал он, – меня же люди ждут, дайте я сделаю хоть что-нибудь, ведь еще не поздно. Не поздно ведь?

– Не сможешь.

– А давайте я сам буду делать ничего вместо вас, просто на своем месте? – нашелся Мартынов.

Любовь Клавдиевна задумалась, и сердце Мартынова отбило победную барабанную дробь. Неужели?..

– Нельзя мне уходить, – грустно прогудела Любовь Клавдиевна. – Это мое место.

– Нет, мое.

– Нет, мое.

– Да тьфу ты! – И Мартынов в отчаянном прыжке преодолел кабинет, навалился всем весом на эргономичное офисное кресло и пропыхтел: – МОЕ.

Так он пыжился, тужился, кряхтел, упирался в пол, но кресло не сдвинулось ни на миллиметр.

– Говорю ж, мое, – донеслось сочувственное.

«Ах так», – подумал Мартынов и сказал:

– Ну тогда и будем сидеть тут вместе.

С этими словами он проглотил Любовь Клавдиевну. И сразу тонкое его тело налилось весом, силой. Расправилось, округлилось, окрепло. Ноги вдавились в пол, а стальной зад – в кресло.

Мартынов тряхнул мощными лапищами и напечатал:

«Ветра зимы…»