Мама, я голодна. Часть 7⁠⁠

«Не в ту пору придёт тьма, когда её ждут. И не с тех троп, где стерегут её люди. Лес будет стоять, как стоял прежде, да не тем станет, чем был. Ветер пройдёт между стволами, но не донесёт ни звериного следа, ни людского шага. Падут дома, где горел огонь, и остынет кровь, не дождавшись крика. Плоть будет взята силой, какой не знают ни клык, ни железо."

Отряд мужчин пробирался сквозь чащу в самой глубине леса. Кто-то из них спешился, внимательно осматривая кусты в поисках следов крови или признаков того, что здесь проходили люди. Все знали, что в этой глуши живет семья Олофа. Когда поселение только строилось, они решили поселиться вдали от всех, сами по себе. Олоф был достойным человеком, хорошим мужем и воином. Вместе с ним на хуторе жили его жена Идда и трое детей.

Когда воины наконец вышли к подворью, их встретила тревожная картина. Дверь в дом была приоткрыта, а скот бродил по улице - кто-то из животных в панике успел вырваться и сбежать.

Тяжелая дубовая створка амбара поддалась с натужным, утробным скрипом, открывая воинам доступ в полумрак. Первым в ноздри ударил густой, бьющий в голову запах свежатины и липкого конского пота, перемешанный с ароматом прелой соломы.

В глубине помещения, среди взбитого сена и перевернутых ведер, лежала кобыла Олофа. Огромное животное, всегда бывшее гордостью хозяина, теперь застыло в нелепой, изломанной позе. Её остекленевший глаз, в котором еще отражался тусклый свет, замер в немом ужасе. Из разорванного горла уже не вырывался пар - лошадь была мертва, и холод леса уже начал забирать тепло из её мощного тела.

Один из мужчин сделал шаг вперед, но тут же отпрянул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Задняя нога кобылы была не просто перекусана - её вырвали из сустава целиком, вместе с кусками мяса и белыми жилами, которые лохмотьями свисали до самого пола. Кровавые брызги веером расплескались по бревенчатым стенам, добравшись даже до самых стропил. Казалось, какая-то невероятная, сокрушительная мощь схватила зверя за конечность и рванула так легко, словно это была сухая еловая ветка, а не живая плоть и кость.

- Что за зверь такой? - в изумлении выдохнул один из воинов, до белизны в костях сжимая топор.

Мужчины стояли в звенящей тишине амбара, чувствуя, как по спинам пробегает ледяной холод. Что за зверь, медведь или волк, способны на такую силу? Остекленевший взгляд мертвой лошади и вырванная с мясом плоть не давали ответов, только множили липкий страх.

Один из воинов, стараясь не шуметь, указал окровавленным топором на приоткрытую дверь в дом. Переглянувшись, они начали медленно подходить к порогу, обходя застывший в ужасе скот. Ступени крыльца под сапогами не издали ни звука. Мужчина концом топора осторожно толкнул дверь, заставляя её открыться шире.

Внутри воцарилась ужасная картина.

Олоф, глава семьи, лежал прямо на обеденном столе животом вниз. В его боку чернела огромная дыра - рваная рана тянулась от самых подмышек до самого бока, обнажая сломанные ребра. Его жена Идда лежала на полу у печи. В её груди зияла такая же страшная дыра, вырванная одним мощным движением. В застывших глазах женщины читалась немая боль. Скорее всего, она даже не почувствовала, что произошло - смерть была слишком быстрой и сокрушительной.

Запах свежей крови в теплой натопленной избе был гораздо сильнее, чем на улице. Он забивал легкие, мешая дышать.

Мужчины стояли в густой, пахнущей железом тишине дома. Один из воинов, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза хозяйки, осторожно переступил через тело Идды. Он протянул руку к тяжелой дубовой двери в дальнюю комнату и едва заметно толкнул её.

В проеме, в слабом свете из окна, открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Самих лиц детей не было видно - в углу лежала лишь беспорядочная груда тел, будто их просто скинули в одну кучу, не заботясь о порядке. Из-под наброшенного тряпья виднелись только их маленькие бледные ножки, безжизненно замершие на холодном полу.

Мужчина тяжело сглотнул, чувствуя, как его охватывает лихорадочная дрожь - смесь первобытного страха и слепой ярости. Он резко, коротким движением прикрыл дверь, не давая остальным увидеть этот ужас.

- Что там? - глухо спросил кто-то из товарищей за его спиной, переступая с ноги на ногу.
- Тебе лучше этого не видеть, - отрезал воин, не оборачиваясь. Голос его надломился.

Тем временем другой мужчина, стоявший у обеденного стола, медленно поддел концом топора плечо Олофа, приподнимая его обмякшее тело. Он замер, вглядываясь в зияющую рану, и его лицо побелело под слоем дорожной пыли.

- Да у него тут... внутренностей нет... - прошептал он, и топорище в его руках дрогнуло. - Легких нет. И других частей. Словно их вырвали одним махом

Присутствующие молча смотрели друг на друга. Тяжёлый запах железа и разоренного очага душил, не давая вздохнуть полной грудью.

- Что же это у нас на острове такое завелось? - наконец озвучил один из воинов вопрос, который мучил всех. Голос его прозвучал хрипло в мертвенной тишине выпотрошенного дома.

Наступил вечер. Тревога из леса переползла в само поселение, и люди начали собираться в большом доме Руды и Ульфрика. Бабушки всё так же не отходили от найденной в лесу девочки. Они умыли её, смыв грязь и засохшие пятна, и старались накормить горячим, но та ела неохотно, почти не касаясь еды.

Руда вошла в дом, скидывая плащ.

- Руда, вы что-то нашли? Её родителей? Хоть кого-нибудь? - Ингрид подбежала к ней. - Она практически ничего не ела, и молчит, ни слова не проронила.

Руда молча окинула взглядом комнату. В это время Торунн, медленно расчесывая иссиня-черные волосы найденной девочки, всё думала о словах вёльвы. Она случайно коснулась пальцами шеи ребенка, и её будто ударило легким током - резкая, холодная искра прошила кожу. Девочка лишь медленно оглянулась на неё через плечо и улыбнулась.

В этой улыбке было что-то, от чего у Торунн перехватило дыхание. Пальцы, сжимавшие гребень, задрожали.

Руд медленно протерла лицо ладонями, пытаясь стряхнуть усталость и лепкую лесную сырость.

- Нет, мама, ничего, - голос её прозвучал глухо. - Только волков да медведей. Следов людей в лесу нет, если только...

Она замолчала, подбирая слова, но Ингрид не дала ей закончить. Женщина резко подалась вперед, и в её голосе зазвенел настоящий страх.

- У вас что, могут быть берсерки? Ульфрик это допустил? - Ингрид почти выкрикнула это, глядя на дочь расширенными глазами.

В скандинавских землях само упоминание о тех, кто впускает в себя дух зверя и теряет человеческий облик, означало скорую беду. Если Ульфрик, уже как на правах вождя и муж Руд, позволил такой ярости бродить рядом с поселением, то стены их домов больше не были защитой.

- Ты сама знаешь, Ульфрик не вождь... - начала было Руд, но договорить не успела.

Ингрид, тяжело вздохнув и набрав в грудь побольше воздуха, медленно присела перед дочерью на корточки. Она накрыла мозолистые, пахнущие лесом руки Руд своими ладонями, мягко, но настойчиво прижимая их к коленям. В полумраке избы свет от очага золотил морщинки в углах её глаз, делая взгляд матери еще более глубоким и пронзительным.

- Хочет он этого или нет, но он вождь, - тихо, но твердо произнесла Ингрид. - Все люди с самого приезда только и говорят о его заслугах. И поминают его не просто как умелого воина, а как человека, который помогал каждому. В их глазах он тот, за кем идут.

Руде не нравилось, к чему ведет её мудрая мать. Внутри неё все протестовало против этого бремени ответственности, которое ложилось на плечи её мужа, но спорить не было сил. Она понимала: если в лесной чаще действительно затаилось нечто опасное, поселению нужны не просто слова, а решительные меры.

Разговор прервал гул, доносящийся со двора. Сквозь толстые бревна стен просочились голоса соседей - в них больше не было привычного спокойствия вечерних бесед. Теперь там звучала колючая тревога, переходящая в неприкрытый страх и полное непонимание происходящего.

- Может, отряд, который был глубже в лесу, что-то и нашел, - Руд подняла голову, прислушиваясь к нарастающему шуму на улице. - Скоро они вернутся, и тогда мы узнаем правду.

Руд поднялась со скамьи единым, пружинистым движением. Она расправила плечи и направилась к выходу, на ходу преображая лицо: усталость, осевшая серой пылью в морщинках у глаз, исчезла под маской холодного спокойствия и решимости. Тяжелая дубовая дверь со стоном отворилась, и Руд шагнула на порог, в синие сумерки засыпающего поселения.

Как только её фигура показалась в проеме, гомон на площади мгновенно стих. Десятки глаз — полных немого вопроса и подступающей паники - устремились на неё. В свете первых факелов Руд казалась отлитой из камня.

- Мужчины! - её голос, чистый и властный, разрезал тишину, долетая до самых дальних изгородей. - Ночь будет тяжелой. Нам нужно немедленно отправить гонца в соседнее поселение. Там мой муж Ульфрик, там мой отец Балгруф и Онмунд. Ярл и его верный друг не оставят нас в беде, они придут, как только узнают.

Она обвела взглядом толпу, не давая страху просочиться в умы людей.

- Окраины деревни не должны остаться без пригляда. Выставить охрану по всему периметру, дежурить строго по очереди, не смыкая глаз. Как только вернутся наши воины из лесной глуши - немедленно дайте мне знать. Каждая весть сейчас на вес золота.

Ингрид, стоявшая в тени дверного проёма, смотрела на дочь с нескрываемой гордостью. В этом жёстком развороте плеч она видела истинную волю жены вождя.

- Пусть боги защитят нас... - едва слышно прошептала Ингрид, сжимая руки у груди. Она кожей чувствовала груз, лёгший на Руд: пока мужья не вернулись, именно её дочери предстояло стать щитом, стерегущим покой и жизни каждой семьи в этом поселении.

В светлице повисла густая, осязаемая тишина, которую не мог разогнать даже яростный треск поленьев в очаге. Торунн, ощущая, как внутри всё сжимается от холодного предчувствия, продолжала вести безмолвный бой взглядов с немой находкой. Не выдержав этой застывшей, лишённой тепла улыбки, она поднялась и, кутаясь в шаль, ушла в соседнюю комнату к Сигрид.

- Дитя моё, ты как? - Торунн ласково, едва дыша, коснулась макушки внучки, стараясь передать ей частицу своего тепла.

- Странно всё... что случилось, бабушка? - негромко спросила Сигрид, поднимая на неё свои ясные глаза.

Всё это время она сидела в углу, почти не шевелясь. Хроттнир приник к её ногам, придавив их своим тяжёлым, горячим телом, и глухо ворчал на каждый шорох за дверью - верный пёс буквально не давал ей сделать и шага в сторону гостьи. Но Сигрид знала больше, чем взрослые. Маленькая птица, прилетевшая к подоконнику, пропела ей страшное, от чего сердце девочки пропустило удар: «Олофа нет. Семьи нет. Деток нет».

Неужели вся эта смерть пришла в их дом вместе с этой девочкой? Хроттнир чуял это своим звериным чутьём и оберегал хозяйку как мог. Пёс понимал: этой ночью спать придётся в вполглаза, а лучше и вовсе не смыкать век, сторожа каждый выдох чужачки. Кто знает, что может выкинуть эта «находка», когда тени в углах станут длиннее человеческого роста?

- Не волнуйся, - Торунн заставила свой голос звучать ровно, хотя пальцы её дрожали, - скоро вернётся твой папа и дедушки, они во всём разберутся. Только обещай мне кое-что...

Сигрид посмотрела на бабушку очень внимательно, ловя каждое слово в этой звенящей тишине.

- Не смей её трогать, - отчеканила Торунн, и в её шепоте послышался суеверный страх.

Тем временем на улице Руда продолжала отдавать указания, выстраивая оборону поселения. Её голос разносился по площади, перекрывая гул толпы и подбадривая мужчин. Она стояла на пороге, спиной к дому, когда почувствовала слабое, почти невесомое натяжение ткани.

Девочка, что только что неподвижно сидела у огня, бесшумно, словно ночная тень, скользнула вслед за Рудой. Она ухватила край её грубой юбки своими тонкими пальцами и, глядя в спину женщины, произнесла своим первым, пронзительным в этой тишине голосом:

- Мама, я голодна.

Руд замерла. Холод, не имеющий отношения к вечернему ветру, прошил её до самого позвоночника, а по площади, где только что гремели мужские голоса, прокатилась волна мертвенного молчания.

Руд замерла, и в этот миг казалось, что само время на площади остановилось. Тяжелое дыхание толпы, треск факелов, шум ветра в кронах - всё стихло перед этим тихим, детским голосом. Женщина медленно обернулась. Она опешила, глядя в бездонные глаза ребенка, и странное, тягучее чувство, похожее на предсмертную тоску и нежность одновременно, шевельнулось в её груди.

Руда медленно нагнулась к девочке, её пальцы, привыкшие к рукояти меча, осторожно коснулись бледного лица. Она поправила выбившуюся прядь белых волос, бережно убирая их за холодное ушко.

- В доме... бабушку попроси... - голос Руд дрогнул, став непривычно мягким. - Иди, я сейчас приду.

Встав во весь рост, она резко выпрямилась, поправляя позу, словно пытаясь вернуть себе привычную жесткость воительницы. Раздав последние указания замершим мужчинам, Руд вернулась в дом, где воздух был тяжелым от запаха воска и тревоги. Ингрид стояла посреди горницы, ошарашенно глядя на дочь. Руки матери дрожали, когда она судорожно поправляла свои седые косы.

- Она назвала тебя.....мамой? - прошептала Ингрид, делая шаг навстречу.

- Да... - неуверенно отозвалась Руд, опуская глаза.

Этой ночью поселение превратилось в крепость, но самая большая загадка спала у них в самом сердце, прямо у очага. Найденная девочка свернулась калачиком на шкурах, а Руд, не в силах уснуть, сидела напротив неё на грубом деревянном стуле. Она внимательно всматривалась в черты спящего ребенка, и мысли её кружились в мрачном хороводе: кто мог бросить такое дитя в чаще? Какое проклятие или зверь завелись в их лесах,  Странное чувство после слова «мама» всё еще не давало ей покоя, заставляя выпрямлять спину и гнать усталость прочь.

Продолжение следует.....

Оно пришло по зову из леса. Часть 1
Крик Мунина. Часть 2
Кровь в корнях старого дерева. Часть 3
Золото полей и зов драккаров. Часть 4
Корни нового оплота. Часть 5
Дитя Теней. Часть 6