Маленький⁠⁠

Всё началось со скуки.

Зона иногда затихает — не в смысле безопасности, в смысле

движения. Выбросы идут один за другим, аномалии перетасовываются,

привычные маршруты превращаются в смертельные ловушки. И ты сидишь

на базе — день, два, неделю — потому что высунуться означает

умереть.

Нас было четверо на заброшенной ферме под Агропромом. Я, Шуруп —

механик, золотые руки, мог собрать детектор из консервной банки и

двух проводов. Мамай — бывший спецназовец, молчаливый, опасный, с

глазами человека, который видел слишком много. И Кот — самый

молодой, вечно болтающий, не способный усидеть на месте.

На третий день заточения Кот начал лазить по ферме в поисках

развлечений. На чердаке нашёл ящик с чем-то странным — то ли

глина, то ли грязь, то ли что-то среднее. Серо-зелёная масса,

влажная, податливая, с лёгким запахом озона.

— Смотрите, — он притащил ящик вниз. — Что это за хрень?

Шуруп потыкал пальцем, понюхал.

— Без понятия. Похоже на ил. Только откуда на чердаке ил?

— Может, натаскал кто-то? — предположил Кот. — Для чего-нибудь?

Мамай молча взял комок, размял в пальцах. Масса была странно

приятной на ощупь — тёплой, почти живой.

— Не фонит, — сказал я, проверив дозиметром. — Хотя бы так.

Кот уже лепил что-то — скатывал шарики, давил, снова скатывал.

Скука делает с людьми странные вещи.

— О, смотрите! — он поднял руку. На ладони сидел грубо вылепленный

человечек — сантиметров десять высотой, непропорциональный,

кривой. — Сталкер!

Шуруп хмыкнул.

— Больше похож на кикимору.

— Сам ты кикимора. Это сталкер. Видишь — рюкзак, автомат...

Автомата не было. Была бесформенная колбаска, которую Кот приделал

сбоку. Но воображение у парня работало на полную.

— Дай сюда, — Шуруп забрал фигурку. — Учись, как надо.

Следующие полчаса мы — взрослые, опытные, битые жизнью люди —

сидели вокруг ящика и лепили. Шуруп сделал человечку нормальные

руки и ноги. Мамай, молча, вылепил голову — с глазами, носом, даже

намёком на уши. Я добавил детали — пуговицы на куртке, подошвы на

сапогах.

Кот носился вокруг, давал советы, мешал.

К вечеру человечек был готов.

---

Он стоял на столе — пятнадцать сантиметров роста, идеально

пропорциональный, с крошечным рюкзаком за спиной и чем-то похожим

на автомат в руках. Лицо получилось странно живым — Мамай

постарался. Глаза смотрели чуть вверх, будто человечек разглядывал

что-то на потолке.

— Красавец, — сказал Кот. — Надо имя дать.

— Маленький, — предложил Шуруп. — Очевидно же.

— Банально.

— А ты чего хотел — Иннокентий?

— Пусть будет Маленький, — я закрыл тему. — Талисман отряда.

Мы поставили его на полку, рядом с консервами и патронами.

Посмеялись, выпили по глотку из фляжки Мамая. Легли спать.

Ночью мне снилась серо-зелёная глина. Она текла, как река, и в ней

плавали лица — сотни лиц, тысячи, все разные и все одинаковые.

Я проснулся от ощущения взгляда.

---

Маленький стоял на краю полки.

Не там, где мы его оставили — в центре, рядом с консервами. На

самом краю, повернувшись лицом к комнате.

Я лежал неподвижно, глядя на него. Лунный свет падал через щель в

ставнях, и в этом свете...

Мне показалось, что он дышит.

Грудь — крошечная, вылепленная из странной глины — едва заметно

поднималась и опускалась.

Я моргнул. Потёр глаза.

Маленький стоял неподвижно. Обычная фигурка, слепленная от скуки.

Приснилось, сказал я себе. Показалось.

Утром я никому не рассказал.

---

— Слушайте, — сказал Кот за завтраком. — А кто переставил

Маленького?

Мы переглянулись.

— В смысле — переставил? — спросил Шуруп.

— Ну... он стоял у консервов. А теперь — на краю полки.

— Может, ты ночью ходил? Задел?

— Я не ходил.

— Значит, кто-то другой.

Мамай молча посмотрел на фигурку. Потом на нас. Ничего не сказал,

но во взгляде было что-то... настороженное.

Мы списали на ветер. На вибрацию от далёкого Выброса. На что

угодно.

Маленький стоял на краю полки и смотрел на нас вылепленными

глазами.

---

На четвёртый день Шуруп разобрал детектор — чинить было нечего,

просто от скуки. Разложил детали на столе, начал собирать обратно.

— Твою мать, — сказал он через час. — Куда делась плата?

— Какая плата?

— Главная. Зелёная такая, с чипом. Только что здесь лежала.

Мы искали полчаса. Перевернули стол, проверили все углы. Платы не

было.

— Под шкаф закатилась, — предположил Кот.

— Она квадратная. Не может закатиться.

— Тогда ты её куда-то положил и забыл.

— Я не идиот.

Спор прервал Мамай. Он стоял у полки, глядя на Маленького.

— Смотрите, — сказал он.

Мы подошли. Фигурка изменилась. Почти незаметно, но... изменилась.

Раньше человечек держал в руках что-то вроде автомата —

бесформенное, условное. Теперь в его руках был прямоугольный

предмет. Плоский. С чем-то похожим на чип посередине.

Никто не сказал ни слова.

Шуруп протянул руку, взял фигурку. Повертел, разглядывая.

— Это... — он замолчал. — Это похоже на мою плату.

— Брось, — сказал Кот, но голос звучал неуверенно. — Это глина.

Просто глина, которая... которая...

— Которая что?

Кот не ответил.

---

Мы поставили Маленького обратно. Договорились следить по очереди —

не спускать глаз.

Первым дежурил Кот. Через два часа разбудил меня.

— Тихий, — шептал он. — Тихий, проснись.

Я сел. Кот был бледным, руки дрожали.

— Что?

— Он... он моргнул.

— Что?

— Маленький. Я смотрел на него, и он... моргнул. Один раз.

Глазами.

Я посмотрел на полку. Фигурка стояла неподвижно. Такая же, как

раньше.

— Тебе показалось.

— Не показалось. Я видел.

— Кот...

— Я. Видел.

Мы просидели до утра вдвоём, глядя на Маленького. Он не шевелился.

Не моргал. Просто стоял.

Но что-то изменилось. Что-то в выражении лица — едва заметное,

неуловимое. Вчера он смотрел вверх, в потолок. Сегодня — прямо

перед собой.

На нас.

---

На пятый день пропали патроны.

Не много — горсть, десятка полтора. Мамай пересчитывал утром,

обнаружил недостачу.

— Крыса? — предположил Шуруп.

— Крыса не ест патроны.

— Тогда кто?

Мы снова посмотрели на Маленького.

Он изменился. Сильнее, чем раньше. Тело стало плотнее, детальнее.

Пуговицы на куртке — которые я лепил условно, просто выемками —

теперь выглядели настоящими. Маленькими, круглыми, с дырочками.

А в рюкзаке за его спиной что-то бугрилось.

— Нет, — сказал Кот. — Нет, нет, нет. Это невозможно.

Шуруп взял нож. Подошёл к полке. Занёс руку, чтобы разрезать

фигурку.

Маленький повернул голову.

Не упал, не шевельнулся целиком — просто повернул голову. Плавно,

медленно. Посмотрел на Шурупа вылепленными глазами.

Шуруп отшатнулся. Нож выпал из руки.

— Что за... — начал он.

Маленький открыл рот.

Не широко — чуть-чуть, на миллиметр. Но этого хватило.

Из глиняного рта донёсся звук. Тихий, на грани слышимости. Похожий

на... дыхание? Шёпот? Что-то среднее.

Мы стояли, не двигаясь.

Маленький закрыл рот. Повернул голову обратно. Замер.

И тогда Мамай — молчаливый, спокойный Мамай — достал пистолет и

выстрелил.

---

Пуля попала точно в центр фигурки. Маленький разлетелся на куски —

серо-зелёные комья глины брызнули во все стороны, залепили стену,

упали на пол.

Мы стояли, тяжело дыша.

— Всё, — сказал Мамай. Первое слово за два дня. — Хватит.

— Что это было? — голос Кота срывался. — Что, блядь, это было?

— Не знаю. И знать не хочу.

Шуруп подобрал кусок глины. Размял в пальцах.

— Надо уходить, — сказал я. — Выброс или не Выброс — надо уходить

отсюда.

Никто не спорил.

---

Мы собирались в спешке. Рюкзаки, оружие, самое необходимое. На

сборы ушло полчаса.

Уже у двери я обернулся — в последний раз посмотреть на ферму.

И замер.

На полке, там, где раньше стоял Маленький, что-то было. Что-то

серо-зелёное. Что-то, собирающееся из разбросанных комьев глины —

медленно, по кусочку.

Нога. Рука. Часть торса.

Он восстанавливался.

— Бежим, — сказал я.

Мы бежали.

---

Выброс закончился через два дня. Мы провели их на Янтаре, у

учёных, не рассказывая никому о том, что случилось.

Но я возвращался. Через неделю, когда остальные ушли в рейд на

Припять. Вернулся на ферму — один, с оружием наготове.

Дверь была открыта.

Внутри — пусто. Стол, полки, консервы — всё на месте. Только

серо-зелёной глины не было. Ни кусочка, ни следа.

И Маленького тоже.

Я обыскал всё — ферму, чердак, подвал. Ничего.

Уже уходя, заметил на полу — у самого порога — след. Маленький,

размером с детскую ладошку. Отпечаток ноги.

Ведущий наружу.

---

Прошло три года.

Я видел его дважды.

Первый раз — на Свалке, ночью. Маленькая фигурка, сидящая на

ржавом остове автомобиля. Я не уверен, что это был он — далеко,

темно, мало ли что могло показаться. Но пропорции...

Второй раз — в Припяти. Я шёл через детский сад, и в одной из

комнат, среди разбросанных игрушек и истлевших кроватей, стояла

фигурка. Сантиметров тридцать — выше, чем раньше. Детальнее.

Живее.

Она смотрела на меня.

Я поднял автомат. Прицелился.

Фигурка повернулась и вышла через дыру в стене. Спокойно,

неторопливо. Будто знала, что я не выстрелю.

Я не выстрелил.

---

Шуруп погиб год назад. Кровосос, на Тёмной долине.

Кот ушёл из Зоны. Говорят, живёт где-то под Киевом, работает на

стройке. Не возвращается и не хочет.

Мамай... Мамая никто не видел полгода. Ушёл на Радар и не

вернулся. Может, погиб. Может, ушёл к монолитовцам. Может, что-то

третье.

А я сижу у костра на Скадовске и рассказываю историю. Про глину,

про скуку, про маленького человечка, которого мы слепили по

приколу.

Люди слушают. Смеются — нервно, неуверенно. Не верят.

Я тоже не верил бы.

---

— И что теперь? — спрашивает кто-то. — Где он?

— Не знаю, — отвечаю я честно. — Где-то в Зоне. Растёт. Учится.

Становится... чем-то.

— Чем?

— Не знаю.

Я смотрю на огонь. Языки пламени танцуют, отбрасывая тени.

— Но иногда думаю, — говорю я, — что мы его не создали. Мы его...

позвали. Дали форму чему-то, что уже существовало. Чему-то, что

ждало.

— Ждало чего?

— Тела, — отвечаю я. — Имени. Внимания.

Мы, люди, даём вещам имена. Рассказываем о них истории. Верим в

них.

А Зона... Зона берёт нашу веру и делает её настоящей.

---

Ночью, когда все расходятся, я сижу один на палубе Скадовска.

Ветер с болот приносит запах гнили и озона.

И мне кажется — только кажется, наверное — что в темноте между

деревьями стоит фигура. Маленькая. Неподвижная.

Смотрит.

Я поднимаю руку. Машу — не знаю, зачем.

Фигура не отвечает. Просто стоит.

А потом исчезает.

---

Маленький где-то там.

Растёт.

Ждёт.

И я не знаю, чего он хочет.

Но однажды — я уверен — он придёт. К нам. К тем, кто дал ему

форму, имя, жизнь.

И тогда мы узнаем.

---

Конец

---

...или нет. Маленький ведь ещё растёт.