Ленинград в отрочестве⁠⁠

(написано в состоянии после трёх суток голодания, в совмещении с физическим трудом)

Сжимаю кулаки, пряча в обледеневший тулуп. Неужели это всё, или мы с мамой проживём ещё неделю?


– Мам, ты скоро? Я замёрз.

Мать пытается растопить костёр в квартире, а я продолжаю дышать в свои рукава и постукивать ножками.


На полу пыль, на окнах занавески, а в желудке и уме — пустота. Думать нет сил. Мы не одни такие: соседка баба Тома вчера умерла. У неё не было такой заботливой мамы, как у меня, которая не сидит на месте. Мама часто уходит из дома и приносит то дрова, то спички, которые у нас на вес золота.


Вчера я видел на улице подвеску, наверное, с бриллиантом, но мы с пацанами её не взяли. Если бы она была бумажная, то просто сожгли бы её.


Поначалу, когда запасов было достаточно, я не сильно переживал из-за налётов. Все мы верили, что скоро всё закончится. Я продолжал бегать на улицу, и мы с пацанами глазели на разбитые дома и стояли в сторонке, если кто-то разгребал завалы. Позже, когда дома закончились запасы и магазины опустели, нам выдали талоны, и я осознал, что теперь всё не так, как раньше. Надежда на быструю победу ослабла.


Сижу в зале, в нашей квартире на четвёртом этаже, где мы когда-то встречали Новый год шумной компанией, а теперь здесь, посередине комнаты, горит слабый костёр из книг и шкафов.


Прошло уже несколько лет, а я всё помню те дни, как будто это было вчера. Смотря на дверь бабы Томы в подъезде, я инстинктивно хочу позвонить и зайти на чай с её фирменным пирогом из черники, но память возвращается в реальность, и я снова вытираю с лица слёзы, как несколько лет назад.


Сегодня у нас дома окончательно завершён долгий послевоенный ремонт после бомбёжки, и последним штрихом я убираюсь в своей комнате. Заглянул под кровать — а там мой старый блокнот, в который я записывал всё, что происходило со мной с первого дня голодовки.


«Сентябрь 1942 года. Вставать с постели не хочется, еды нет вообще, не ел уже два дня, морозит, хоть и тепло под одеялом. Встал в 12:00. Во дворе кто-то ждёт костёр — я присоединился к ним. Ломит мышцы, ходить тяжело, хочется лечь и растечься, как кисель. От малейшей нагрузки начинают трястись руки и ноги. Лестница в квартиру — как непреодолимое препятствие с кучей перерывов. Взгляд фокусируется и замирает, словно в преломленном проводе периодически перестаёт течь электричество. Это происходит постоянно, пока не ляжешь, — и тогда вроде хватает энергии, чтобы подумать о том, что видишь».


Я закрыл тетрадь и вспомнил, как страшно испытывать чувство неопределённости. Оно оказалось хуже страха от падающей бомбы рядом.


В этом всём проходило моё взросление. Наверное, поэтому я после окончания блокады начал активную волонтёрскую деятельность. Меня уже не искали, чтобы я помог в добром общественном деле; наоборот, это я сам искал тех, кто поможет мне в деле, которое я же и организовал.


После стольких дней испытаний моё сердце научилось любить и принимать других людей такими, какие они есть. Я хочу, чтобы все люди научились терпеть и прощать — и через это к нам приходит любовь.