Кошка ч.3 и ч.4⁠⁠

Кошка с аппетитом жевала любимый кактус кадровика. Кадровик была женщиной, умудренной годами и ревнивым мужем, скорее даже годами жизни с ревнивым мужем, но такое видела впервые. Глаза ее округлились, а рот силился издать какие-нибудь звуки. От этого Инна Витальевна очень сильно походила на карася. Сходство с карасем заметил не только я, вернувшийся с подписанными бумагами из кабинета директора, но и Кошка. Естественно, Кошка молчать не стало, выпалив: «А вы на карася похожи, вас надо было Карасьей назвать, мне кажется, своего имени вы еще не заслужили». Инна Витальевна видела многое на своем веку – к ней приходили пьяные соискатели, соискатели, нанюхавшиеся клея, соискатели с расстройствами речи, но такого она в своей жизни еще не видела. Об этом она и сообщила мне: «Нет, я конечно видела многое! И я понимаю, что вы блатной, но имейте совесть. Вы приходите на собеседование грязный, притаскиваете какую-то странную девицу, еле-еле отвечаете на самые простые вопросы, в довершение всего эта ваша девушка съедает мой любимый кактус, который вот-вот должен был зацвести. Девушка, как вы объясните поедание насаждения?». – этот вопрос был обращен явно к Кошке. Кошка временно прекратила поедание, затем потянулась и вымолвила: « Просто я познаю этот мир через страдание, страдание есть осознанная моя необходимость, и никто не вправе мне запретить уничтожать себя экзистенциальным клинком кактуса, который точно бритва, пронзает мое небо, доставляя мне метафизический оргазм. Равно как и вам доставляет удовольствие работа с бумагой, так и я, жуя кактус, чувствую единение со Вселенной». Кадровик просто выпала в осадок, а затем еле слышно прошептала мне: «Молодой человек, я сделаю все, чтобы вы не были приняты. А теперь убирайтесь, и сумасшедшую свою забирайте». Я лишь покачал головой, отдал ей бумаги, взял Кошку за руку и потащил к выходу. Кактус она дожевала уже до корней.
Едва мы вышли из кабинета, как Кошка выплюнула остаток кактуса, посмотрела на меня серьезно и сказала:
– А ты ведь – тульпа.
– Я кто? - спросил ничего не понимающий я.
– Ой, какая же у меня тульпа темная. Короче говоря, тебя не существует. Ты воображаемый парень, а я могу делать с тобой все, что хочу. Я ведь тебя долго придумывала, а ты все не материализовывался. А тут, когда я уже была на грани, мой мозг все же нарисовал тебя. Я так рада. - она со всей яростью впилась в меня своими губами, я даже не успел ничего сделать. От нее пахло свежей травой и молоком, что напомнило мне родную деревню. А еще она классно целовалась, вкладывая в поцелуй все свое отчаяние.
– Возьми меня прямо тут.- прошептала она.
Если бы я был не я, а некий бессовестный молодой человек, он бы воспользовался этим, а я шустро оттолкнул ее и сказал:
– Знаешь что? Я не знаю, чего ты там вообразила себе, но я никакой не тульпа, не воображемый я твой парень. Я чужой, бяка. Просто случайный парень. Усекла?
Кошка посмотрела на меня пронзительным взглядом и сказала:
– Ишь ты, какую я интересную тульпу создала. Неприступную и с характером, прям как хотела. Ничего, я над тобой поработаю, будешь у меня шелковый.
– Понимаешь, я не воображаемый. Я живой парень, из плоти и крови. И совсем не твой.
- Все вы, тульпы, так говорите.
-Сколько тебе объяснять, дуреха, что я не плод твоего больного воображения! Я живой! Я учился на одни пятерки в школе, получил диплом, у меня есть хорошие друзья, я даже дизайнером работал. Какая я после этого выдумка?
- Вполне себе обычная, я бы сказала, заурядная. Если бы ты был настоящим, разве тратил бы столько времени на всякую ерунду вроде дипломов, карьеры и отметок в школе? Настоящие люди таким не занимаются. Вывод – ты воображаемый. Но теперь, раз есть ты воображаемый, наверно, можно не умирать, а наслаждаться хотя бы этим. Правда, для тульпы ты немного неудачен, так как представляла я тебя покрасивее немножко. Но, впрочем, и так сойдет. Будешь моим, короче говоря.
- Ты так говоришь, как будто я какое-то растение или животное.
- Нет, ты лучше растения, и даже лучше, чем мой кот. Ты – воображаемый парень.
Я даже не знал, что на все это ответить, лишь мысленно покрутил пальцем у виска, но на словах спросил:
- Где ты живешь? Я должен передать тебя с рук на руки твоим родным, чтобы ты еще чего-нибудь не придумала.
- Да не буду я теперь умирать. Теперь у меня есть ты, тульпочка моя. – она потрепала меня по щекам. – Хомка-хомка хомячок, хомка серенький бочок. А живу я на улице Колхозной, дом 35, квартира 10.
Мы шли какими-то пустырями и заброшенными зданиями, я никогда не подумал бы, что в моем городе столько деревянных строений. Мимо нас проплыло здание римско-католической церкви, охраняемой государством как памятник культуры, проплыло нечто, сильно напоминающее скульптуры двух пионеров в позе писающего мальчика. Мы шли мимо сумрачных горожан. Мимо центра «Счастливое детство», расположенного в деревянном бараке, что говорило о том, что детство с этим центром точно не будет счастливым. Я поделился своими соображениями с Кошкой. Кошка сказала, что детство всегда счастливое, даже в Освенциме. Черт возьми, она была права. Я вспомнил, как в нашем дворе жили семьи Кудрявцевых и Банновых. Кудрявцевы были чистоплюи каких свет не видывал, кроме того, очень богатые и уважаемые в городе люди. У Банновых же не было порой и корки хлеба, зато было очень много клопов и книжек. Зато дети Кудрявцевых, одетые в дорогие и красивые костюмы, не могли позволить себе роскоши поваляться в грязи или разодрать коленки, оттого были вечно грустны, в то время как дети Банновых постоянно сияли улыбками отроду немытых лиц. Судя по всему, в детстве Кошки было больше грязи и разодранных коленок, чем гиперопеки и слежки. Даже странно, что она выросла самоубийцей. Вот и дверь ее квартиры. Я позвонил и отошел. На пороге возникла седая женщина: «А ты чего так рано, доча?». Кошка ответила: «Да препод заболел, вот пары и отменили», показала мне язык, махнула рукой и исчезла за дверью своей квартиры.
А я пошел домой сквозь отряды школьников, серый асфальт и запах смога. Дома я долго думал о нашей встрече с Кошкой. Вот же странная девушка. Все у нее не как у людей, да, черт возьми, у нее явные психические отклонения. Но я тут же поймал себя на мысли, что именно эти отклонения и делают Кошку невероятно привлекательной в моих глазах. Более того, я понял, что Кошка мне очень нравится. Ну в самом деле, кто еще кроме нее поможет мне вляпаться в еще большие неприятности, чем я создаю для себя?

Кошка любила ночные крыши многоэтажек. К большому нашему счастью, город наш не был Москвой, где всюду стоят домофоны, пожарных лестниц уже нет, да и вообще, сидит суровая консьержка. У нас же все было не так, всегда можно было найти дом, жители которого слишком бедные или жадные, чтобы установить домофон. Забравшись на верхушку людского муравейника, мы смотрели на уходящее солнце и думали, а что же будет, если солнце никогда не вернется? Да, в принципе, черт с ним с солнцем. Ведь если его не будет – будет только эта крыша и звезды. Да, так определенно было бы легче. Ночью не было проблем, не было всей мышиной возни, которая втягивала нас с Кошкой в себя. Не надо было натягивать улыбочку, здороваясь с клиентами в «Евросети», где я теперь работал, а Кошке не надо было думать, как ей восстановиться в университете. В общем, если бы на землю пришла вечная звездная летняя ночь, мы бы очень этому обрадовались.

Меня немного огорчал один лишь факт – Кошка до сих пор считала меня плодом своего воображения. Да мне уже и самому порой на секунду начинало казаться, что так и есть. Когда я передал ее с рук на руки ее маме, я и не думал, что когда-либо еще встречу эту чужую еще девушку. Каково же было мое удивление, когда на следующий день взяв трубку мобильного, я услышал ее резко повеселевший голос. Она прокричала мне в трубку:

— Здравствуй, моя иллюзия!

Я встал, точно вкопанный:

— Кошка, это ты? Но.. как ты меня нашла, ведь ты не знала ничего, кроме моего не самого редкого имени? Ты что, работаешь на ФБР?

— Ну ты дурачок у меня, Тархун. Каких свет не видывал. Если я тебя придумала, то логично будет предположить, что я отлично знаю, где ты живешь, какой у тебя номер телефона и любимый писатель. И вообще, я все о тебе знаю. Не спрячешься-не спрячешься.

До чего же все-таки разные смыслы имеют одни и те же слова, сказанные разными людьми. Если бы я услышал игривое «не спрячешься-не спрячешься» от усатого военкома или судебного пристава, я бы бросил все и сегодня же сел бы на поезд маршрута «Москва-лесотундра», растаяв на просторах нашей необъятной Родины. Но эти слова услышал я от приятной мне девушки, пусть и несколько сумасшедшей. Поэтому ответил ей:

— Что же, я не знаю, конечно, как ты меня нашла, но мне приятно, что ты живая и вроде не до конца съехала с катушек. Кстати, почему ты меня Тархуном обзываешь?

— Эх, ну ты даешь, сам рассказал, почему тебя с работы выгнали, а теперь вот не понимаешь, почему я тебя Тархуном называю. Просто ты заслужил это гордое имя, которое тебе идет куда больше, чем твое настоящее. Тархун классный, зелененький такой. И вкусный. Кстати, отчего я тебе звоню, я тебя вроде как на свидание зову. Вообще-то ты должен, но для воображаемого парня можно сделать небольшое исключение.

— Уговорила, Кошка, я приду. Только я без цветов буду, финансовый кризис же.

— А вы наглеете, Тархун Иванович, как римские легионы в галльских деревушках.

— Скорее, как подбитый Гастелло при виде немецкой колонны. – уточнил я. – От чувства жизненной неустроенности и веселого отчаяния.

— Впрочем, воображаемому парню можно простить многое. – сказала она. – В конце концов ты всего лишь игра моего больного мозга. А он выкидывает порой такие штуки. Я тебе расскажу позже, а может даже покажу.

Вот так все и завертелось, будто воронка в реке. Будто чертово колесо, когда уже не понимаешь, где небо, где земля, где ты, а где разбросанный по земле зеленеющий город, синеющие трубы заводов, обглоданный дневной круг луны и ее глаза. Кто сказал, что влюбляются с первого взгляда? Нет, влюбляются с первого слова, а иногда с первой фразы, ну это если два очень медленных товарища. Можно, конечно, это не признавать, тогда процесс влюбленности можно растянуть на месяц-два, но тогда крышу сорвет столь же сильно, как у наполненного паром чайника.

Я полюбил ее настолько, что познакомил с Йосей, хотя никогда и никого из своих весьма немногочисленных девушек с ним не знакомил. Слишком уж он экстравагантен, да и женоненавистник, к тому же. В общем, Йосю правильнее было бы скрывать. Но с Кошкой хотелось делать не то, что правильно, а то, что хочется. Открыть всю душу, рассказать все, что есть. Показать все слабости. Может быть, потому что я был ее воображаемым парнем, я даже не знаю. Однажды я хотел купить кошке чебурек. На что она заявила, что не ест животных и посмотрела на меня так, будто я Гитлер или Дарт Вейдер. Затем последовал короткий спор на тему мясоедства, который завершился абсолютно убийственным для меня аргументом: «Зачем убивать беззащитных животных, если можно ебошить людей?». А я не знал, что ответить, ведь на самом деле это было до крайности логично.

Она не любила людей, равно как и саму себя. Зато идеализировала меня, даже порой возвеличивая. Я говорил, что корябаю какие-то странные стишки по настроению? Нет? Ну вот теперь вы знаете. Кошка почему-то посчитала, что моя писанина хороша. И это породило в ней, такой странной и искренне любящей, жажду оградить меня от внешнего мира, создав мне все условия для того, чтобы я творил. Как Гала у Сальвадора Дали. Пришлось рассказать ей старую историю про Кошку и Скрипача.

Жила-была когда-то давно, еще в СССР, сильная Кошка, такая же как моя. Занимала какой-то пост в управленческом аппарате. Пробивала лбом стены. А потом влюбилась так, как могут любить только кошки. В нищего и лишенного карьерных амбиций парня, который сочинял действительно стоящую музыку для скрипки. Человек, знающий всю изнанку жизни, но не сломанный. И она стала помогать ему пробиваться. Обеспечивала, помогала пробиться в тогдашнюю «тусовку» музыкантов. Но вместо того, чтоб больше создавать, скрипач все меньше писать – талант куда-то ушел, растаял. Музыкант все грустнел и однажды повесился. В предсмертной записке нашли всего четыре слова: «Умер от отсутствия таланта».

Моя Кошка поняла эту историю, но не приняла. Тогда я впервые увидел ее слезы. Слезы бессилия и отчаяния:

— Я даже тебе не нужна, даже своему воображению.

И тогда она впервые пропала. А я бродил по пустому городу, стоял у окон ее квартиры, так и не найдя сил войти внутрь. Хотелось изрезать себя изнутри, но я знал, что не сделаю себе больно ни снаружи, ни изнутри. Потому что трус. А потом вернулась. Это на бумаге между пропала и вернулась всего три строчки. А в реальности между этими словами железобетонная вечность. Вечность под звездным ночным небом. Почему-то в тот день я очень беспокоился , пытался ей позвонить, но все бесполезно. Проснувшись ночью, я вышел во двор. Я знал, где ее искать. Под крышей неба на бетонной крыше.

Да, она была здесь. Стояла с бутылкой вина на самом краю и о чем-то думала. Я окрикнул ее. Рассказал, иногда с матами, как люблю ее, что она все же идиотка и ничего не понимает.

А потом мы смотрели в небо. Мы были счастливые и немного пьяные. Где-то лежала бутылка вина, впрочем, мы про нее забыли, как о третьем лишнем. Я спросил ее:

— А скажи, как ты меня нашла? Только честно?

— Я же говорила, что ты галлюцинация. Я все о тебе знаю, решительно все. Пожалуй, единственное, чего не знаю – любил ли ты когда-то?

И я ответил:

— Да, любил. Но это было давно. И ее уже нет.

— Она что, умерла? – взъерошилась Кошка.

— Нет, конечно. Просто уехала жить в Мордовию.

— Бедная девочка, лучше уж смерть! – искренне поразилась она.

— Знаешь, а ты очень похожа на нее. Те же подколы, та же внешность. В тебе, пожалуй, я ищу много ее черт, и постоянно нахожу.

— Так значит, ты все же любишь ее, а я тебе не нужна? – в ее голосе прозвучала боль. – Лишь копия, лишь слабый оттиск. Никогда не быть собой, быть лишь чьей-то тенью.

А я любил. И для меня эти слова были как гвоздь по крышке гроба. Я любил ее, странную и мрачную, порой искреннюю, а порой озлобленную на весь мир. Только ее глаза и губы. Только ее душу. Но было поздно что-то менять. Едва видимый призрак прошлого разрушил все. И я ничего не мог с этим поделать, хотя хотелось вернуться на минуту раньше и стереть эту глупую ничего для меня не значащую фразу. Вычеркнуть из памяти и быть счастливым рядом с Кошкой. Которая к тому моменту стала не просто любимой, не просто лучшим другом, а моей частью. Но все слова были бесполезны. Вера в мои слова раскисла, точно бумажка в воде. А я? Да что я. Я стоял и со стороны смотрел, как она отталкивает и проклинает меня. Я знал, что не смогу без нее. Но и совершенно точно знал, что Кошка никогда не простит мне то, что в моей душе остался крохотный уголек от когда-то существовавшей любви. И что с этим всем теперь делать, я не знал.

Я подошел к ней и попытался обнять. Она отмахнулась:

— Уйди, ты ненастоящий. Нет, именно, что ты настоящий. Заурядный и фальшивый. А я любила тебя..

— Прости. – это единственное, что я мог сейчас сказать. – Прости. Знаешь, а в этом мире есть хоть что-то настоящее, не искаженное печатью извечной лжи?

— Есть. – сказала она и расплакалась. – Любовь. Я люблю тебя, дурень.

И тут случилось нечто странное. И страшное. Кошка начала растворяться в воздухе, как сахар в чае, растворяться стремительно и неизбежно. Сначала уши, потом руки и ноги, черные волосы, все это становилось прозрачным и исчезало. Я бросился к ней, но было поздно. Лишь последняя ее слезинка упала на мои вечно грязные ботинки.

— Я люблю тебя. – сказал я Пустоте. А затем лег без сил, чувствуя под собой раскаленный бетон крыши.

Ложь была повсюду. Ложью были заражены кинотеатры и просторные офисы. Ложь слетала из уст пылких любовников и помощников президента. Летала ложь черной простыней над городом, став нормой и правилом. Но одно не было ложью – я люблю ее. Кем бы она ни была – городской сумасшедшей или моей галлюцинацией. Люблю больной и несчастной, счастливой, злой, проклинающей меня, грустной и унылой, ушедшей в себя. Люблю.

Есть ли в этом мире что-то настоящее? Я думал над этим, когда увидел яркий свет, багрово-красный. Для заката явно поздновато, да и какое значение теперь имеет что-то в этом мире? Вдруг я услышал знакомый запах. Так пахла типография, где печатались этикетки к злосчастному тархуну. Запах горелой книжной краски, вот что я почувствовал. Крыша многоэтажки тоже загорелась и начала плавится, обнажая под собой бумагу. Всего лишь типографскую бумагу. Офсетную. Самую дешевую. На улице горели бумажные люди. Я посмотрел на свои руки, ни грамма не удивился, увидав вместо них газетные заголовки на очень плохой и желтой бумаге. Вдруг на небе начали проступать буквы. Сначала «К», потом «О», потом «Н», потом «Е». Мне было все равно, я и так знал, что это конец.

Я сжигал этот рассказ, потому что он был без картинок, и потому что я был плохим писателем. К тому же прожженным циником, не верящим в настоящую любовь. Или все же верящим? Я посмотрел на ночное небо надо мной. Увидел яркий свет, багрово-красный. Для заката было несколько поздновато...