Хозяин vs паразит⁠⁠

Алексей Денисович Найдёнов был из тех людей, про которых с жалостью говорят: “Человек вроде хороший, а спивается”. Это было правдой: зелёный змий крепко держал его в своих объятьях.

Жизнь сложилась так, что Алёша везде оказывался лишним, даже в своей семье. Мать, деревенская девчонка, в семнадцать лет забеременела от заезжего городского студента. Пока то-сё, пока разобрались... Пришлось студенту жениться на беременной пассии и забирать её к себе в Орёл. В год московской Олимпиады родился Алёшка.

Семейная жизнь у молодожёнов не задалась, и они быстро развелись. Отец, бросив институт, затерялся на просторах страны, а мать вернулась в родную деревню Дуброводово. Когда сынишка чуть подрос, она оставила его своим родителям-пенсионерам и уехала в город — работать. Старики такому раскладу не обрадовались, но деваться было некуда.

Алёша рос с бабушкой и дедушкой — людьми простыми и где-то тёмными. Телевизор дома был, но включали его редко: бабушка верила, что от него портятся глаза. Вечерами бабушка обычно вязала или шила, а дед читал газеты. Иногда он уходил к соседу и возвращался пьяным. А иногда случалось странное: дед приходил недовольный, доставал закуску, бутылку и две рюмки, выдвигал вторую табуретку, будто для гостя. Налив рюмки, дед ставил вторую на стол, чокался, выпивал и говорил в полный голос, жалуясь на соседей и рассуждая, что пишут в газетах. Он увлечённо беседовал с кем-то невидимым. Зрелище было странное и жутковатое.

Когда Алёшка впервые это увидел, испуганным шёпотом спросил:

— Ба, чего это он?

— А, с домовым пьёт, хрыч старый! — с досадой махнула рукой бабушка. — Вишь, с Борисычем ему мало — тот-то меру знает. А одному шары заливать совестно, вот он и выдумал, будто домовому надо рюмашку налить, а то пакостить будет. У-у-у-у, сволочь!

К кому относилась последняя фраза, Алёша не понял, но спрашивать не стал. Прижавшись к бабушке, мальчик изумлённо смотрел, как за столом, в круге слабого жёлтого света от лампочки, пьяный дед ведёт разговор с пустотой, с воздухом:

— …Вот такая ерунда на складе вышла. Откудова мне знать, что эти ящики треснутые были?! И тут, как назло, этот Белов идёт.

Раздражённый взмах рукой и долгая пауза.

— Вот, и я про то же! Гад, на меня всё повесил. Да и тьфу на него, пусть подавится. Э-э-эх, жисть такая неудачливая… Тебе налить?

Долгая тишина. Потом дед с пониманием кивает:

— Ладно, приторможу. Весь вечер впереди.

Вилка впивается в кусок солёного огурца. Дед с аппетитом хрустит закуской. Прожевав, говорит пустоте:

— Слышь, я вчера в “Комсомолке” такое вычитал! Ты послушай, чего они в Москве удумали…

Размахивая руками так, что с вилки падает огурец, дед пересказывает газетную новость, а потом подводит итог:

— И вот как тут не пить?! Скажи мне! Нет, ну ты скажи!

Алёшка затаил дыхание и ждёт голоса из пустоты. Но так тихо, что мальчик слышит стук своего сердца. Дед же, глядя в воздух, довольно кивает:

— Вот, то-то и оно. Давай, за будущее.

Чокнувшись со второй рюмкой, дед залпом опрокидывает свою и тянется за закуской.

Бабушка уводит Алёшку спать, а дед ещё долго сидит за столом и заплетающимся языком что-то втолковывает невидимому собутыльнику.

Эта странная, тревожная картина — темнота, слабый жёлтый свет и дед, говорящий с пустотой — врезалась в память мальчика намертво.

***

Время шло. Алёшкина мать приезжала всё реже, а потом вовсе пропала. Бабушка говорила, что она погибла где-то на северах. Мальчик верил. Только потом уже взрослый Алексей узнал, что бабушка обманывала: мать жива-здорова, но у неё была новая семья и новая жизнь. И сын, ошибка молодости, там был совсем не нужен. Впрочем, и сыну она была уже не нужна.

…Алёшка Найдёнов рос вроде бы обычным парнем. Но угадывалось в нём, в манере говорить и двигаться что-то такое — то ли общая вялость духа, податливость, то ли нехватка смекалки. Он редко спорил и почти не злился, когда его дразнили, а бывало это часто. Позже покорно выпивал всё, что наливали старшие парни перед дискотекой, хотя ему не нравился вкус алкоголя.

Пока молодость и силы позволяли, всё было неплохо: Алексей отучился в ПТУ, жил и работал в городе; женился, родилась дочка. Но чем дальше, тем больше зелёный змий захватывал его жизнь. Сначала Найдёнова выгнали с приличной работы, потом он лишился машины. Потом ушла жена. И Алексей быстро покатился по наклонной. Проболтавшись несколько лет непонятно где и успев отсидеть за пустяковую кражу, он вернулся в Дуброводово. Старики уже умерли, и дом стоял пустой. Найдёнов поселился там и стал вести убогую жизнь деревенского выпивохи.

***

…Что-то будто толкнуло его и подняло из глубин сна. Но он не спешил открывать глаза — просыпаться не хотелось. Да, сон был наполнен кошмарами: будто огромное здание с пустыми коридорами наводнили монстры, и от них приходилось то убегать, то прятаться. Но там хотя бы ничего не болело. А похмельная реальность оказалась куда гаже сна.

Голова трещала так, что Лёха боялся пошевелиться — казалось, она расколется и развалится от любого движения. Справа в боку, в районе печени, угнездилась ноющая и уже привычная боль. Во рту пересохло, там стоял тухло-кислый привкус, такой противный, что Лёха невольно закашлялся. И тут же взвыл — головная боль долбанула изнутри по лбу раскалённой кочергой.

Отдышавшись, мужчина открыл глаза. В воздухе висела белёсая пелена — то ли туман, то ли дым. Лёха нахмурился и заморгал, пытаясь сообразить, ему кажется или в доме правда дымно.

“Печка… Или коврик, как тогда… Горю!!!”

Лёха рывком вскочил с кровати и чуть не упал — подкосилась левая нога, которая уже месяц как плохо слушалась и часто немела. Держась за спинку кровати, Лёха осмотрелся и принюхался. Гарью не пахло. И только потом он сообразил, что окна распахнуты настежь, и с улицы ползёт густой вечерний туман, внутри расползаясь в лёгкую дымку и оседая влагой на всём вокруг.

Закрыв окна, мужчина проверил печку (правда, она не топилась уже какой день) и всю комнату. Уже бывало такое, что пьяный Лёха засыпал с сигаретой или ронял окурок в комнате и забывал про него. Только чудо до сих пор спасало дом от пожара, а хозяина — от смерти. Но в этот раз дело действительно было в тумане.

Лёха облегчённо выругался и сел на один из пластиковых ящиков, которые заменяли ему давным-давно пропитые стулья. Резкий рывок с кровати не прошёл даром: сердце нет-нет, а сбивалось с ритма. Леху прошиб холодный липкий пот, в глазах потемнело. Привычно, не глядя, он запустил руку под стол и достал початую бутылку. Там ещё плескалось немного.

Дрожащими от нетерпения пальцами он скрутил крышку. Водка подвыдохлась и была омерзительно тёплой, но Лёхе было наплевать. Он залпом всё выпил, закусил хлебной коркой. Прислушался к себе и расслабленно выдохнул. Кажись, полегчало…

Отдышавшись, Лёха решил пока не ложиться. Он сходил за водой и стал возиться с ужином. Поев давнишних макарон и попив чаю, он взбодрился и даже взялся подмести пол. Хотя нагибаться и лезть веником под стол и кровать, он, конечно, не стал. Ссыпав мусор в ведро, Лёха решил, что хорошо потрудился, и самое время поправить здоровье.

Он достал из заначки бутылку самогона и рюмку, нарезал хлеб, сало и даже отыскал в холодильнике банку с одиноко плавающим в рассоле огурцом. Разложив всё на столе, он довольно сказал сам себе:

— Ну нормальная такая поляна. Солидно!

Сев на безотказный ящик, Лёха выпил “за здоровье”, потом — “для сугреву”, а на третий раз, уже без тоста, заскучал и стал глазеть в окно.

Стемнело. Сентябрьская ночь была безлунной, тёмной, только кое-где на небе виднелись редкие звёзды. Единственный фонарь на всей улице мигал, раскачиваясь от резких порывов ветра. Снаружи было весьма неуютно.

“Сходить, что ли, за Колянычем или Лысым? Вместе веселей, — мелькнула у Лёхи мысль, но он тут же передумал. — Не, не пойду. Телефон сдох, а на улице холодно. У меня и так всё есть. А они металл не сдали, у них поди ничего нет. Ну нафиг, халявщики”.

Лёха оторвался от окна, обвёл взглядом комнату и вдруг вздрогнул, вспоминая. Перед глазами встала картина из детства: темнота, стол в круге жёлтого света и дедушка, говорящий с пустотой. А теперь сам Лёха сидит с выпивкой за тем же столом, и даже лампочка была такая же тусклая.

“С домовым пьёт, хрыч старый!” — как вживую прозвучал в голове голос бабушки.

— А чё бы и нет! — будто споря с ней, вслух сказал Лёха. — Не в однюху же сидеть, всё компания.

Достав с полки вторую рюмку, мужчина обтёр её рукавом и налил самогона. Выдвинув из-под стола второй ящик, он сделал приглашающий жест и громко, с выражением сказал:

— Домовой, выпей со мной!

И Лёха замер в ожидании.

Но ничего не произошло.

Не прозвучал голос из воздуха, никто не появился.

Подождав минутку, Лёха разочарованно вздохнул. Не то чтобы он всерьёз верил в домовых, чертей и прочее и ждал ответа. Но где-то в душе всё равно теплился азарт и ёкнуло сердце: а вдруг?..

Но нет, всё было тихо. Только где-то за печкой деловито шуршали мыши.

— Ладно тебе, не выделывайся. Ты с моим дедом сколько выпивал, а со мной брезгуешь? Домовой! Давай, садись, стол накрыт. Угощаю!

Опять тишина.

— Ну, как знаешь. Больше звать не буду!

Лёха отвернулся, обиженно глядя в окно. Но на улице ничего не происходило — она была пуста. Все жители деревни сидели по домам, и даже собаки с кошками куда-то попрятались. Только ветер кружил у фонаря сухие листья, и Лёха невольно засмотрелся на их судорожный танец.

Вдруг мужчина уловил за спиной какое-то движение.

— Бля-а-а-а-а!!! — Лёха в ужасе вскочил, рванулся бежать, но непослушные ноги запутались, и он упал, заодно уронив ящик. — Т-т-т-ты кто?!

За столом сидело существо. Похожее на человека — круглая большая голова, две руки с гибкими пальцами, две ноги. С макушки до пяток существо всё было покрыто буровато-серой шерстью. На волосатом лице выделялись борода, нос картошкой и ярко-жёлтые глаза-плошки. Они смотрели не зло, но и не добро — так, со значением, и от их взгляда становилось очень неуютно. Но агрессии существо не проявляло и спокойно ждало, пока Лёха придёт в себя.

— Т-ты кто? — повторил мужчина уже спокойнее.

— Вот чудак-человек. Сам звал, угощать хотел, а теперь спрашивает, кто, — с усмешкой ответил гость.

Голос у него был какой-то скрипучий, надсадный, как скрип старой двери.

— Так ты домовой, что ли?!

— Он самый. Ну, чего ты глазёнками луп-луп? Звал, вот я и пришёл. А ты так и будешь на полу лежать?

— А… — Лёха взгромоздился на ящик и почесал затылок. — А ты чего такой шерстистый? Я думал, домовые другие.

— Это какие?

— Ну… В рубахе там, в штанах, как человек, только маленький. Как в мультике про Кузьку, во!

Домовой шумно засопел, закатил глаза и покачал головой, явно показывая, что не очень-то высокого мнения о собеседнике. Но всё же ответил:

— Моё племя умеет принимать разный вид. Хотим — ужом обернёмся, лаской или другим зверем, кошкой там али собакой. Хотим — предметом неживым или вовсе комком пыли. А захотим — вот так, — домовой взлохматил шерсть на груди.

— А настоящий вид какой?

— Все. Какой нужен, тот и настоящий.

Лёха помолчал, осмысляя услышанное, и выдал:

— За это надо выпить!

— Тогда угощай.

Пока доливал себе самогон, а гостю ставил блюдце с закуской, Лёха окончательно успокоился: ну домовой, и что? Чем не компания? Не хуже, чем с соседями. Даже лучше — тех знаешь, как облупленных, а с домовым пить — в новинку!

— Слушай, а ты деда моего помнишь?

— Ивана Сергеича? Помню, конечно. Часто мы с ним вот за этим самым столом сиживали… Беседовали долго, обстоятельно. Мне нравилось слушать, что там в большом мире деется, что в газетах пишут, как люди живут. Всегда я любопытный был. Не погляжу сам, так хоть послушаю. А Иван Сергеич интересно рассказывал.

— Да, дедушка любитель поговорить был. Бабушка ещё часто на него ругалась, мол, голова болит от твоей болтовни. Эх… Старички мои… Давай-ка за них выпьем, за обоих, не чокаясь.

Быстро замахнув своё и закусив пёрышком зелёного лука, Лёха с любопытством уставился на домового. Как он будет пить? Он вообще пьёт и ест, как человек?

Нисколько не смущаясь взгляда собеседника, домовой положил одну руку сверху на рюмку, а другую — на ломтик хлеба с салом, и замер, прикрыв глаза. Ноздри широко раздувались, словно старались вобрать побольше воздуха и запахов еды. Он просидел так пару минут и потом зашевелился, открыл глаза. Потянувшись всем телом, домовой сказал:

— Земля пухом Ивану Сергеичу и супруге. Он хороший человек был, Иван Сергеич, и хозяин справный, рукастый. Не то что потомок его.

В голове Лёхи уже приятно шумел самогон, и мир вокруг потерял чёткость, поплыл. Понадобилось напрячь извилины, чтобы сообразить, о ком идёт речь. Мужчина возмутился:

— Это ты, морда шерстяная, на меня намекаешь?!

— А чего тут намекать? Окрест-то погляди — грязь, беспорядок, тут поломано, тут треснуто. Всё в запустении. Срам один!

— Да я только сегодня подметал!

— Видел я, как ты подметал — под стол даже не заглянул. Полы месяцами не мыты, про окна уж молчу. Печка не белена, постель не стирана и не застелена, везде бутылки да сор всякий, — безжалостно перечислял домовой, загибая пальцы. — Мыши вольно гуляют, пауки вон шторы целые в углах наплели. Крыльцо и порог разбитые. А у двери что?

— Коврик, — недоумённо оглянулся Лёха.

— Коврик?! От него же грязью и тухлятиной за версту смердит! А на столе что? Да разве можно хлеб так бросать и до плесени доводить?! И на себя в зеркало глянь: рожа жёлтая, нос красно-синий — экая слива! Рубаха мятая, волосы нечёсаны — тьфу, захухря!

— Кто-о-о?

— Неряха, значит, грязный.

— Да пошёл ты! Охренеть, я его угощаю, а он обзывается! — как-то по-детски обиделся Лёха. — А ещё говорят, что домовые добрые.

— Говорят, на Москве и кур доят, — ухмыльнулся домовой, вытаращив глаза-блюдца и подняв уши. Так он стал похож на сову. — Вот люди, они как — добрые или злые?

— По-всякому бывает, — пожал плечами Лёха. — Разные… Не, сволочей хватает. Но хорошие попадаются.

— Вот тот-то и оно. Все разные, смотря с какого краю глядеть.

Разговор зашёл в тупик. Не очень понимая, что делать, Лёха нарочито медленно жевал бутерброд. Домовой тоже не стремился продолжать разговор: он бросал взгляды на окно и что-то очень тихо бубнил себе в бороду. Если прислушаться, то можно было услышать, что домовой напевает: “К худу иль добру? На горе, на беду!”. Наконец, шумно почесав бороду, он попросил:

— Расскажи чего-нибудь интересное. Хоть байку какую-нибудь, хоть новости или что в столице творится.

Лёха задумался. Но в голове всплывали только смутные обрывки событий, в основном как вместе с Лысым и Колянычем пытались добыть выпивку или деньги на неё, как ругались с хозяйкой сельского магазина, которая наотрез отказывалась продавать в долг. Новостями Лёха не интересовался, телевизор был пропит ещё раньше стульев, а с интернетом и книгами он как-то не дружил. Развлечь и заинтересовать домового было решительно нечем. Мужчина виновато развёл руками:

— Да я ничего такого не знаю…

— А в газетах что пишут?

— Пф, какие газеты! Их никто не читает. Даже старики уже не выписывают.

— Правда? Мне нравились газеты. А что читают? Где новости узнают?

— По телеку или в интернете. Или соседи рассказывают.

— Ну и что там, в твоём интернете, пишут? Что соседи говорят?

Лёха напрягся и припомнил, что в магазине сплетничали про продавщицу Катьку — она в очередной раз то ли сошлась, то ли разошлась с грузчиком, лихим парнем вдвое младше неё. Лёха стал рассказывать про это, но получилась ерунда — рассказчик из него был так себе, да и изначальная сплетня была мутной. Устав от Лёхиных эканий, беканий, словечек вроде “ну, короче” и бесконечных отвлечений от темы, домовой раздражённо вздохнул и перебил:

— Ладно, хорош. Что Катька — гульня, это я понял. А остальное… Слушай, Ляксей. Скучно чего-то, да? Как думаешь?

— Есть такое, — признался Лёха. К домовому он уже попривык; страх и азарт новизны прошли, и уже подступала привычная глухая тоска. — Значит, надо выпить!

— Погоди, давай сначала ещё кого-нибудь позовём.

— А кого?

— Да вот хоть друга твоего с конца улицы… Как его там, Николай?

— Коляныч-то? Не, это батька его Колей звали. А он — Толька. Его так, по погремухе зовём, привыкли со школы. Одноклассник это мой.

— Вот, зови его. Да хоть кого зови, больше народу — веселее. Сходи, постучись к нему! Или ещё кого-нибудь поищи.

Бросив взгляд на висящую на гвозде куртку, а потом на окно, Лёха поёжился:

— Да ну, погода фиговая. Ветрюга там. Сходи сам, чего я-то?

— Не могу, я к дому привязан, — спокойно ответил домовой.

— Это как? — опешил мужчина. — Как пёс на цепи, что ли?

— Во двор я выйти могу или там за калитку. Но вся сила у меня — тут, в избе. Знаешь, мы, домовые… Не часть дома, но очень к нему привязаны. Мы прорастаем в нём, как деревце корнями за землю цепляется. И дереву худо без корней, и земля без него пустая… Но если домовой проживёт долго и наберёт большую силу, то может сам ходить, куда вздумается.

— А, ты, значит, ещё сопля зелёная? Не заслужил прогулок, — Лёха засмеялся своим же словам.

— Я старше твоего деда, если считать в человечьих годах. А по нашим меркам — да, я ещё молодой.

— И сколько тебе лет?

— Да неважно, — поморщился домовой. — Давай, зови других людей, как собирался.

— Слушай, ну погода хреновая, не хочу на улицу.

— А ты и не выходи. Открой форточку, высунь голову и покричи. Кто-нибудь услышит и придёт.

— О, точно! Щас, пять сек.

Лёха встал, встряхнулся и потянулся к форточке. Она была совсем близко, руку подними — и вот шпингалет.

Но Лёха никак не мог дотянуться. Форточка будто прыгала вверх, уворачиваясь от пальцев. В голове шумело. Очертания предметов плыли, таяли, путались, вызывая смутную тревогу. Тело будто размякло, как растаявший кусок масла, каждое движение давалось с трудом. Сосредоточившись и сделав усилие, Лёха потянулся к форточке, но опять не смог её коснуться. Уже разозлившись, он вскарабкался на ящик-стул и, держась за стену, сумел-таки коснуться шпингалета, но коварная форточка снова ускользнула из рук.

— Чего мучаешься, видишь, высоты не хватает? — глухо, будто откуда-то из подвала, донёсся голос домового. — Поставь ящик на стол и залезь с него. Так хватит.

Досадуя, что сам не додумался, Лёха поставил ящик торцом, чтобы было выше, и полез на стол. Оказавшись там, Лёха выпрямился и вытер пот со лба. Вроде ничего такого не делал, а весь взмок.

— Погодь, отдышусь, — сказал он домовому и присел на корточки.

Через пару минут ритм сердца и дыхание восстановились, и Лёха полез на ящик. Тот опасно зашатался, и мужчина замахал руками, ловя равновесие. Но обошлось — устоял. Да и домовой помог, придержал ящик.

И вот наконец она — форточка!

— Суй голову, зови кого-нибудь!

— Да щас, щас, чё ты меня торопишь, морда шерстяная, — огрызнулся Лёха и взялся за шпингалет.

Тот отодвинулся на удивление легко, будто не был кривым и ржавым. Лёха сунул голову в форточку, набрал побольше стылого вечернего воздуха в грудь и крикнул:

— Эй! Есть кто-нибудь?! Кто выпить хочет, ау!

Но никто не отвечал. Улица была пуста.

— Высунься подальше и кричи громче! — посоветовал домовой.

Лёха добросовестно подвинулся вперёд, обдирая плечи. Теперь его голова полностью была на улице, а нижняя рама форточки приходилась как раз на шею: кожа чувствовала дерево с облупленной краской.

— Соседи! У меня поляна накрыта! Ау-у-у-у-у!

На миг Лёха умолк, чтобы перевести дух. И вдруг, будто молния — тучи, затуманенный спиртным мозг пронзила мысль: “У меня же старый и низкий дом. Почему тогда форточка так высоко, что на стол и ящик лезть пришлось? Так не может быть”.

Лёху прошиб холодный пот, душу охватила тревога. Сглотнув вставший в горле ком, он огляделся. Вроде всё в порядке — окно, подоконник, стол… Пустая улица. И тут он заметил: ветер по-прежнему трепал ветки деревьев и таскал упавшие листья. Но фонарь держался на месте, как приклеенный. Как будто ветер не имел над ним силы. И воздух, воздух вдруг стал тёплым и спёртым, как в доме.

Почему, что это?!

“Ну всё, белка пришла!” — подумал Лёха и, застонав от страха, закрыл глаза и стал осторожно отползать назад. Форточка вдруг стала длинной и узкой — настоящий лаз в лабиринте.

— Куда?! Стой! — зло рявкнул откуда-то снизу домовой.

Ящик под ногами закачался. Лёха вскрикнул, замахал руками и чудом устоял. Тогда нижняя рама от форточки вдруг подпрыгнула и сдавила горло, стянула его не хуже верёвки. В глазах потемнело, в ушах зашумело, Лёха в панике задёргался. Он судорожно тянул и дёргал изо всех сил нечто на шее, душившее его. Но эта штука сдаваться не собиралась.

В порыве борьбы Лёха упал с ящика и больно ударился спиной. Уже почти теряя сознание, он вдруг прохрипел неизвестно откуда всплывшие в голове слова

— Отче наш, иже еси на небесех… Отведи нас от лукавого… Сгинь, сгинь!

Хватка на шее ослабла. Лёха сумел оторвать нечто от горла и согнулся в глубоком, отчаянном кашле. Перед глазами летали чёрные точки. Прокашлявшись, он выпрямился и…

Со злобным рычанием на него бросился домовой. Лохматые руки с обломанными и кривыми ногтями, тянулись к человеческой шее. Жёлтые глаза ещё больше выпучились и лезли на лоб. Сцепившись, человек и домовой покатились по полу.

Улучив момент, Лёха схватил железное ведро с мусором и во всего маху треснул им домового по голове. Ведро погнулось, а мусор — гниющие огрызки и остатки еды, бумажки, обрезки ногтей - обсыпал домового. Брезгливо завыв, тот выпустил Лёху и стал отряхиваться. Мусор путался в густой шерсти и этим бесил домового ещё больше.

— Какого… хрена? — тяжело дыша, спросил Лёха.

— Довёл ты меня! До белого каления довёл! — гневно сверкнул глазами домовой. — Пропойца, неряха, сволочь! Ненавижу! Во что ты дом превратил?! Всё пропил! А что не пропил — загадил! Я мал-мало за хозяйством слежу, а ты всё портишь!

— Да я тебя сегодня первый раз увидел. Чего ты там за хозяйством следишь?!

— Ляксей, ты бы уже раз пять помер, кабы не я! Кто не давал из окурков пламени разгореться? Кто тебя, дурака, разбудил, когда ты поддувало печное закрыл и чуть не угорел? Скотина ты неблагодарная! Всё пачкаешь, ломаешь. И не деться мне никуда, не могу уйти… Что делать-то? Только тебя со свету сжить. Тьфу!

Домовой брезгливо плюнул в сторону человека и ткнул пальцем наверх, показывая на потолочную балку — там болтался обрывок бельевой верёвки. Аккурат под ней стоял выдвинутый на середину комнаты стол. Вокруг него валялись обломки ящика.

Лёха опустил глаза и увидел рядом с собой на полу другой обрывок той же верёвки — петлю со скользящим узлом. Как раз таким, чтобы сам затянулся под тяжестью тела… Медленно, как во сне, он поднёс руку к шее и нащупал саднящую вдавленную полосу. Чуть не задохнувшись от страшного понимания, он хрипло сказал:

— Ты… Ты меня чуть не повесил! КАК?!

— Известно как: отвёл глаза, морок навёл, — буркнул домовой. — Дальше ты сам всё сделал. Жаль, в последний момент очухался. И верёвка дрянь оказалась.

— Ну ты и падла! Ты же до-мо-вой! Ты хозяина беречь должен.

— Хозяина бы и берёг. А ты — паразит и вредитель. Эх, сорвалась моя задумка… Ну ничего. Я долго терпел, но теперь всё. Не дам я тебе жизни тут, хватит. Пусть лучше дом заброшенный стоит, а я в спячке буду, чем ТАК.

И домовой, встав на четвереньки, мигом превратился в огромного — с телёнка! — лохматого пса. Животное зарычало и оскалило пасть, полную острых зубов. С них капала на пол слюна.

И откуда только силы взялись? За один прыжок преодолев оставшееся до порога расстояние, Лёха буквально влетел в сени и захлопнул дверь. Тут же её потряс мощный удар с той стороны, и раздался гневный вой. С потолка посыпалась труха.

Лёха не стал ждать, пока дверь рухнет, и с диким воплем помчался прочь.

***

— Ну не зна-а-а-аю, — с сомнением протянул Коляныч. — Это точно не белка пришла?

— Да ну тебя к чёрту! — взорвался Лёха. — Белка насухую бывает, а я того… Ну ты понял. И это тоже показалось, по-твоему?!

Рванув ворот рубашки, он показал бледно-синюшную вдавленную полосу. Она охватывала шею, поднимаясь куда-то за уши. Кожа ещё не разгладилась, и в глубине этой полосы можно было разглядеть отпечатавшееся плетение верёвки.

— Фигассе! — сказал потрясённый Коляныч и потянулся было потрогать полосу, но в последний момент отдёрнул пальцы. — Это как так?

— Верёвкой. Говорю же, он мне башку заморочил и чуть не вздёрнул. Ну, то есть как бы я, но не сам…

— Ладно, Лёха. Верю я тебе, верю. Живи пока у меня, не вопрос. Но нельзя же ему дом вот так отдать и самому по деревне мыкаться.

— Нельзя… Как бы эту тварь прищучить? Попа звать, наверное, надо. Что делать-то, Коляныч?

Друг задумался, почесал затылок, а потом предложил:

— А давай у Грачихи спросим? Баба вроде знахарки, живёт за рекой, в Малых Кочках. К ней многие ходят. А я как-то ей забор старый сносить помогал. Поехали завтра?

— Поехали.

***

Грачиха оказалась высоченной, мощной тёткой с сильными руками. Как оказалось, она раньше работала шпалоукладчицей. Это так не вязалась с занятием знахарством, что Лёха в какой-то момент передумал рассказывать о своей беде. Но Грачиха дело знала: ловкими, на зависть бывалому следователю, вопросами, она быстро вытащила из гостя суть проблемы.

— Ну что тебе сказать… Домового ты сильно разозлил, он просто так не успокоится. Смотри, вариантов у тебя три. Первый — дом продать и переехать. Правда, кто его купит в нашей-то глуши и в таком состоянии?.. Второй вариант — домового прогнать. Такое делают, но, ребятушки, не советую, если сам дом ещё нужен. Домовой, особенно если при нём не одно поколение жильцов обитало, это душа, стержень дома. Его выгонишь, и дому не устоять — очень скоро сгорит, развалится или ещё что-нибудь случится. Вот так.

Женщина замолчала, отхлебнула травяного чая и стала жевать конфету. Лёха недоумённо спросил:

— А третий?

— Что третий?

— Ну, вариант. Ты же говорила, три есть.

— А, это совсем нереально, — махнула рукой Грачиха. — Точно не получится. Продавай лучше дом, вдруг повезёт, вдруг какой даун с шифером купит… Есть такие чудики, как их там.. Тьфу, слово-то такое иностранное. А, неважно. Пробуй, в общем.

— Нет, погоди! Скажи, что там третье!

— Да ерунда.

— Скажи!

— Бросай пить — чтоб совсем, ни капли. Наведи порядок в доме и на участке. Живи прилично, а не как сейчас. Глядишь, домовой сменит гнев на милость.

— Да я разве много пью! Да просто… — вскинулся было Лёха, но под насмешливым взглядом Грачихи тут же скис. — Понял я, понял…

Всю обратную дорогу Лёха сидел молча. На душе было погано, хоть волком вой. Случай с домовым, а потом разговор с Грачихой, словно лучи фонаря в тёмной комнате, безжалостно разогнали алкогольные сумерки сознания и обнажили пустоту жизни. Убогую пустоту, которую он привычно заполнял выпивкой и дурацкими приключениями, связанными с пьянкой. У других людей шла жизнь, росли дети, что-то менялось. А у него, Лёхи, каждый день был унылым болотом. Выпивка только приглушала тоску: никому-то в целом мире он не был нужен. Жена и дочь его давно забыли. Вон, домовой — и тот убить пытался.

Дочь…

Лёха стал вспоминать, как её зовут и сколько ей лет. Имя с трудом, но всплыло в памяти, а возраст так и не дался: Лёха не мог даже уверенно сказать, закончила она школу или нет. Он помнил её малышкой, а как сейчас выглядит повзрослевшая дочь, понятия не имел. Встретил бы на улице — не узнал бы.

Лёхе вдруг стало себя отчаянно жалко, так жалко, что слёзы на глаза навернулись: “Несчастный я, пропащий. Никому не нужен. Вот повесит меня домовой, так и буду у потолка до весны болтаться”.

Он вспомнил бабушку и дедушку и каким дом был при них: белая печь, цветные занавески на окнах, полосатый половичок-дорожка, аромат пирогов или запах свежей стружки — дед любил столярничать. А теперь… Неужели пустота и тоска будут всегда, и нет выхода, кроме петли?..

Лёха вдруг почувствовал, как глубоко в душе шевелится что-то иное — упрямое, светлое. Что-то забытое, но тёплое и яркое — ощущения из тех времён, когда жизнь ещё не крутилась вся вокруг бутылки. Боясь спугнуть эту искорку света, Лёха закрыл глаза и затаил дыхание. А в голове бешено закрутилось: “Ну что-то же можно сделать! Ну как-то люди справляются”.

…Прошла неделя или чуть больше. Всё это время Лёха жил у Коляныча и носа не казал домой. И вот пришёл, первый раз после нападения домового.

Коляныч с гвоздодёром в руке остался на крыльце — на всякий случай, а Лёха с замиранием сердца прошёл внутрь.

Было тихо и холодно. Пахло плесенью и гнилью — неубранная еда успела испортиться. Стол по-прежнему стоял посередине комнаты, рядом валялись обломки ящика, а на потолочной балке болтался обрывок верёвки. Лёха невольно содрогнулся, представив, что мог висеть на этой самой верёвке. Но он собрался с силами и громко сказал:

— Домовой, ты здесь? Ты меня слышишь? Разговор есть.

Тишина.

— Я же знаю, что ты тут. Я не сержусь, если что. И ты на меня не кидайся. Выходи, разговор важный есть.

За печкой зашуршало, потом донеслось неразборчивое ворчание. Но никто не вышел.

— Ну, как хочешь. В общем, я это… Закодировался, денег занял. Больше не пью и буду по-другому жить. Я серьёзно. Давай дружно жить, что ли. Не злись на меня. И я на тебя не буду.

Из-за печки выкатился серый комок, похожий на пыльное перекати-поле. Оказавшись на середине комнаты, комок превратился в то самое лохматое существо, с которым недавно (а кажется, что вечность назад!) Лёха сидел за одним столом. Домовой почесал одной рукой затылок, другой — пузо, мигнул глазами-плошками и с недоверием уставился на человека:

— Врёшь поди. Столько пьянствовал, а тут за ум взялся?

— Взялся, — подтвердил Лёха. — Чай теперь пить буду.

И показал пакет с разными коробочками, купленными в городе. Домовой долго и пристально разглядывал человека с головы до ног. Лёха чувствовал слабое покалывание по всему телу, будто взгляд домового его прощупывал. Было страшно, хотелось убежать, но усилием воли Лёха подавил страх и даже посмотрел домовому в глаза. Тот слегка улыбнулся:

— Ну, дело хорошее. Давай, не подведи. Зови, если что, на чаёк.

…Прошло четыре дня. Лёха вслух ныл и жаловался на жизнь, глотал прописанные таблетки и по полдня валялся в кровати, но спиртное в самом деле не пил. И даже пытался наводить в доме мало-мальский порядок: выбросил старый коврик у двери, убрал паутину в углах и поменял тусклую лампочку на более яркую. Начал было мыть окна, но пока осилил только одно.

Домовой больше не показывался и не отзывался, но Лёха чувствовал, что тот никуда не делся, просто затаился. От этого Лёхе было жутковато — мало ли что ещё этот шерстяной удумает! И так чуть не убил… Но и признавать поражение и уходить из своего дома насовсем Лёха не хотел. Ещё чего!

…В этот понедельничный вечер Лёха вернулся домой уставший и злой. Приятели позвали на халтурку — разобрать и вынести на мусорку старую мебель; хозяева обещали заплатить и отдать Лёхе старые стулья. Но случился конфликт, ни стульев, ни денег Лёха не увидел — только зря туда-сюда таскал тяжести под противным дождиком. Настроение и самочувствие были под стать унылой погоде: мышцы ныли, бросало то в жар, то в холод, пальцы мелко дрожали. И так хотелось забыться, спрятаться от серости вокруг и забот…

Лёха и сам не заметил, как сунул руку под стол и стал искать там заначку. И нашёл! Настроение сразу повысилось — вот-вот будет привычное облегчение.

Но, уже почти открутив крышку, Лёха вдруг остановился. Взгляд его упал на злополучную балку потолка, и он содрогнулся всем телом. Закрыв глаза и привалившись к стене, Лёха о чём-то задумался. А потом решительно закрутил крышку, сунул бутылку обратно и вышел.

Через полчаса Лёха вернулся с Лысым и Колянычем, выгреб из-под стола всю свою алкогольную заначку и отдал им. Счастливые приятели ушли, а Лёха, печально вздохнув, стал заварить травяной чай.

Невидимый домовой, с печки наблюдавший за этой сценой, удивлённо качал головой, а потом издал осторожный радостный свист.

***

Наступила весна — ранняя, тёплая. Весенняя хлябь быстро просохла, и у деревенских жителей началась горячая пора. Но люди успевали не только работать, но и с соседями поболтать. И этой весной любимой темой для разговоров, кроме Катьки-продавщицы, которая “на старости лет залетела от грузчика”, неожиданно стал Лёха. Односельчане, поначалу не верившие, что “Лёха всерьёз завязал”, с удивлением отмечали: сработало! Лёха Найдёнов уже несколько месяцев не пил спиртного и возился с домом и участком. Проблем там ещё хватало — не год и не два всё загаживалось и пропивалось. Но Лёхина изба уже не казалась готовой декорацией для ужастика, а выглядела как жилой человеческий дом.

Шептались, правда, что из-за кодировки Найдёнов немного поехал крышей. Он теперь по вечерам заваривает чай, наливает две чашки и говорит с кем-то невидимым. Вполне серьёзно беседует! Даже газеты стал покупать и рассказывает невидимому другу, что там пишут. Ну точно как его дед! Только дед в своё время водочку наливал, а внук — чаёк. Накупил в городе чаёв всяких, чудик. Вот вроде не пьёт, а чертей каких-то всё равно видит. И спросить боязно: мало ли что в голову ему взбредёт… Иные на это возражали, что у всех свои странности. Подумаешь, невидимому другу газеты читает! Зато за ум взялся и не пьёт. Плохо что ли?

Про эти разговоры за спиной Лёха, конечно, знал, но не обращал внимания. Дел было невпроворот: и огород, и дом требовали внимания, да и в город надо ехать — любимый чай домового “манго и жасмин” заканчивается (ишь, пристрастился шерстяной к экзотике!). Да и Катьке кое-что для будущего ребёнка обещал купить в городе и про врача узнать… Грузчик-то всё, слинял в закат. Словом, забот полон рот, присесть некогда. И — странное дело — Лёха был этому даже рад.

-------------------------------------------------------------------------

СПРАВКА

Захухря (устар., диал.) — неряха, растрепа, человек с взъерошенными волосами, в грязной или мятой одежде.

Гульня (устар., нар.) — непотребная, гулящая баба.

Погремуха (жарг.) — кличка, прозвище.

"Вдруг какой даун с шифером купит" — знахарка Грачиха имеет в виду дауншифтеров. Дауншифтер (от англ. “downshifting” — переключение автомобиля на более низкую передачу, а также замедление, ослабление какого-то процесса) — человек, который добровольно отказывается от высокой должности, стремительной карьеры и высокого дохода ради более простой, спокойной жизни «для себя». Часто это связано с переездом из мегаполисов в деревню или более спокойные, расслабленные страны.

Если понравилось, поддержите меня донатом :) И подписывайтесь в соцсетях

1) "Авторы сегодня": https://author.today/u/diatra_raido

2) Группа ВК: https://vk.com/my_strange_stories

3) Литмаркет: https://litmarket.ru/mariya-krasina-p402409

4) Литсовет: https://litsovet.ru/user/108891