Ханна⁠⁠

Ханну разбудил шум за окном. Отлепив тяжелое тело от пуховой подушки, она села на кровати и свесила недостающие до пола ноги.

До рассвета ещё далеко, в такое время только зверь на охоте, да ворон в полете, зевала Ханна, выпутываясь из остатков сна и прибирая длинные волосы в свободную косу.

Дом её стоял на пригорке в конце деревни, спрятавшись за клочком хвойного леса. Мимо никто не ездил, дорога заканчивалась задолго. Гостей Ханна не привечала, да и сама не любила чужие пороги зря обивать. Иногда прибегали к ней местные за мазью от ран или укусов, да за чаем разнотравным. Шапки, носки вязаные покупали из рукоделия, — нужные вещи в холодную пору, в город за таким далеко.

К возне у дома добавился громкий стук по стеклу.

В оконной раме, сквозь аккуратный ряд подвешенных на верёвке пучков трав, на холсте ночного леса проступило белое пятно.

— Баба Ханна! Баба Ханна!

Пятно билось мотыльком, широко разевая рот и издавая глухой, расползающийся звук.

— Откро-о-й! Я это, Нинк-а-а!

Ханна вздохнула: снова что у Нинки стряслось. То дитё заболеет, то грибами потравятся.

Натянув широкое платье поверх ночной сорочки, влезла босыми ногами в валенки и заковыляла по утоптанному земляному полу.

Гостья рвалась в дом, колотила по двери.

Ханна открыла, впуская вместе с Нинкой ночную прохладу уходящего лета.

— Ванька мой повесился, баба Ханна!

Несколько секунд Ханна смотрела на молодую женщину, мокрую от слез и холодной росы, потом обняла за плечи и повела в дом. Усадив на деревянную скамью, накрыла одеялом, сходила в сени за водой и осталась рядом.

— Я сразу дотумкала, что Ванька худое сотворил, — глотнув воды, затряслась Нинка. — Ночью проснулась — нет его в постели. Я на двор, гляжу — свет в бане! С чего он ночью в баню полез? Кинулась туда, а он висит! — Нинка замотала головой, и с влажных волос слетел запах полыни. — Петлю на балку перекинул и кончился. Я удавку перерезала, сразу к тебе.

— Зачем ко мне? Я не полиция, не скорая, — выглянула в окно Ханна — не увязался ли кто?

— А куда? — перестала колотиться Нинка. — Только ты помочь можешь.

— Чем же я… — начала Ханна, но Нинка остановила её, больно схватив за руку.

— Ты корову мою весной у смерти забирала?

Ханна отстранилась:

— Ничего я не забирала... Корова дышала ещё, я её травами, вот она и отошла. Скотина, знаешь, какая живучая.

Нинка, покрывшись зелёными пятнами под тусклым светом одинокой лампочки, зашипела:

— Ты эти сказочки для городских побереги. Сама потом говорила, продавай Бурёнку, долго не протянет.

— Говорила, — опустила глаза Ханна. — Корова хворая была, а ты плакала, что на новую денег нет.

— Пятерых детей кормить легко, думаешь?! Ванька шофёром одни слёзы в дом приносит. — Нинка икнула. — Приноси-и-л!

Ханна закрыла лицо крупными ладонями. Горе-то какое!

Молодая женщина обтерла влажные щеки одеялом и кинулась к Ханне в ноги:

— Ханночка, помоги! Что хочешь для тебя сделаю!

— Чем же я помогу? — Ханна изменилась, посерела.

— А ты подними Ваньку моего, как Бурёнку тогда. Не отдавай земле, пусть еще походит!

— Что ты, девка, ополоумела? — замахала руками Ханна. – Или черти крутят?

— А хоть и черти! — Нинкины глаза горели недобрым. — Не поможешь, я всем в деревне про корову расскажу. И что раны на креме твоём, как на кошке, заживают, и что странная ты: не жрешь ничего, корочки хлеба в хате не найти. Ни огорода у тебя, ни огурчика на грядке! И что баранов тебе живыми привозят, и курей... Так это... Может, ты их кровь пьёшь?

— Не могу я хлеб, только мясо могу, — лепетала Ханна, — аллергия у меня...

Нинка захлебнулась:

— Аллергия? А почему ни один комар у тебя дома не пищит? И птицы двор облетают?

Ханна отшатнулась. Из полуоткрытого рта вытекла слюна, зрачки остановились и почернели.

Нинка наступала:

— Думаешь, я не знаю, кто ты?

И отогнав страх перед Ханной, выплюнула:

— Ведьма ты проклятая, вот кто!

Ханна охнула и сползла с деревянной скамьи, плюхнувшись утробным телом на земляной пол.

Старые часы с кукушкой похрустели, покапризничали и пробили три ночи. Воздух в доме затвердел, дышать стало невозможно, да и не нужно — всё как-будто умерло.

Ханна зашевелилась.

— Что ты от меня хочешь? — устало спросила она Нинку.

— Подними Ваню моего, Ханночка, только на недельку оживи! Дом ведь на него писан, а мы с ним не женаты. Нам бы зарегистрироваться, тогда моя правда в наследстве будет. А то золовки меж собой дом раздерут, детей на улицу выкинут!

— И ты с мертвяком вод венец пойдёшь? — покачала головой Ханна, не глядя на Нинку.

— Зачем под венец? Я в ЗАГС пойду. Распишемся, а потом схороню его как положено.

— Люди что скажут, когда помрёт скоро? Шуметь начнут. В деревне живёшь, забыла?

— Закон на моей стороне будет, пускай треплют!

Ханна закрыла глаза, подумала.

Не надо было тогда Нинке открываться. Жалко её, дуру, стало, детей полный дом, куда им без коровы? А теперь или бежать с насиженного места, или...

— В последний раз помогу, — тяжело поднимаясь с пола, отрезала Ханна. Тело ее заходило, задвигалось под платьем.

Нинка затихла, глядя на женщину: не старая ещё, и лицо манкое, будто на чужой земле мешано, а ноги коромыслом и живот бочонком раздутый.

А ей то что? Она сюда не за красотой пришла.

— Ты вот что, — заторопилась вдруг Ханна, толкая Нинку к выходу. — Домой иди, я перед рассветом нитки заговоренные принесу. Его только на рассвете можно к тебе привязать. Если пропустим, не смогу ничего... Жди в бане, мне ещё готовиться надо.

Нинка закивала, кусая в кровь губы.

— И ещё, — на пороге шептала ей Ханна, — пусть Ванька в бане остаётся. Не надо, чтобы по дому ходил. И детей к нему не пускай. Всем скажешь, что заболел. Времени тебе — неделю на всё, дольше не смогу.

— Хорошо, Ханночка, всё сделаю. Как скажешь, сделаю…

Проводив Нинку, Ханна заперла дверь на засов. Сходила в чулан, достала старую прялку, мешок шерсти и понесла все в комнату. Плотно занавесила единственное окно в доме, настроила колесо у прялки, приладилась. Потом сбросила с себя верхнюю одежду, ночную рубашку и начала разматывать объёмный живот, перевязанный длинной полосой ткани.

Высвободила вторую пару рук, потом третью.

Тонкие съежившиеся без надобности, растущие из живота руки несмело зашевелились и ожили.

Ханна села на скамейку, еще мокрую Нинкиным следом, и взялась за дело. Вертя колесо одними руками, пропускала грубую шерстяную нить через другие, обильно смазывая её тягучей серой слюной, бьющей из-под языка вместе с болью, привычно пронизывающей грудину и низ живота.

На Ваньку Нинкиного шерсти, как на корову уйдёт, первый здоровяк на деревне. Руки-ноги, шею и вокруг живота обмотать придётся, да не по одному разу. Успеть бы, рассвет скоро. Вон птицы как в лесу надрываются.

Ханна бойко шевелила конечностями, колесо вертелось. Нить шла крепкая, толстая. Она вздыхала, за что ей такое наказание? За то, что самая первая женщина в их роду не смогла гордыню свою усмирить и богам дорогу перешла? Где теперь этих богов искать, а род до сих пор по свету мается, и нет этому конца, пока земля стоит.

Закончив работу, Ханна скрутила готовую нить в клубок и встала из-за прялки. Замотав живот, оделась тепло и сложила всё что понадобится в холщовую сумку. Еще бутылку захватила со спиртом для Ваньки, — чтоб не буянил, когда очнётся, — и вышла в ночь.