Иван Царевич и Серый Волк
2. Иван Царевич: Хтонь разумная
Вот сейчас набегут спасители животных и начнут меня жизни учить. Мол, такой ты эдакий да разэдакий, Иван Берендеич! Как мог ты, царский сын, другом своим, конём верным, пожертвовать ради эфимерной мечты о Жарь-птицы?! Нет, бы, батюшку сваго послушать да из дому не ходить! А я вам так скажу, други экологи: коня мне, братцы, исчо жальче, чем вам! Токма вот ни единое хтоническое явление бескровно не работает. Чем больше мяса, тем энтой хтони лучше. Слонов с хоботами у нас на Руси-матушке не водится, так конь в самый раз! Я ему, между прочим, опосля пальто жаловал посмертно да памятник воздвиг... нерукотворный! А почему из дому ушёл да таку дорогу выбрал, сами ведаете. Выходит, не кажный дурак, кто таковым кажется.
Так вот, скоро сказка сказывается да не скоро дело делается. Ехал я час, ехал два-с, ехал три-с... В общем, долго ехал, а тут бац – и ночь настала! Слева лес, справа поле. Выбрал я местечко посерёдке, в кустиках у обочинки, коня стреножил, чтоб не убёг, да прилёг, даже ужинать не стал, так умаялся. Показалось, на миг глаза закрыл, а как открыл – ужо утро ясное! Глянул, а вместо коня костяк один лежит, как был, стреноженный, до блеску обглоданный. Чисто сработала тварь хтоническая! Видать, голодная была. Дураков мало сюды сворачивать. От такого виду снова мне кусок в горло не полез. Собрал я свои пожитки, сбрую конскую, и тяжёлой кавалерийской походкой через лес пешком пошёл. Почему через лес? Так хтонь обычно там и водится.
Добрался я таким манером до самых дремучих дребеней. Тут-то на меня зверь волк и выскочил! Ну как, выскочил, вышел походкой от бедра. Ему нет ништо, ён дома. Зыркает на меня очами жёлтыми, зубы кажет белыя и, вроде как, улыбается. Порыв портки уделать я с трудом, но унял. Решил, что это хорошо, когда хтонь разумная.
— Будь здрав, Серый Волк, – говорю. – Пропусти меня. У меня уплочено.
— Знаю, что уплочено, – скалится Волк. – Сам же плату и брал. Выбор твой жизнь мне спас, а не то бы помер я смертью голодной неминучею. Стало быть, судьба! В долгу я пред тобой и готов служить верой и правдой, добрый молодец!
— За службу спасибо, – кланяюсь в землю из вежливости, а сам думу думаю. – А вот скажи мне, Волк, – спрашиваю, – как бы ты помер, ежели ты и без того порождение сил хтонических?
— Это дело тонкое, Ванюша, – отвечает он. – Ментальное поле моё могло разрушиться, и загнулся бы я энергетически по всем законам физики и алхимии. А таперча во мне энергии во сто крат больше, чем надобно. Могу тебе помочь, один леший делать мне больше нечего. Скука у нас в лесу смертная. Вот ты куда путь держишь?
Поведал я Серому Волку про яблоки, братьев, Жарь-птицу и приказ батюшкин. Волк токма ухмыльнулся. Мол, знаю, где птицу энту раздобыть.
— Садись, Ваня мне на спину, я мигом тебя домчу, иначе пешком к исходу жизни своей никчёмной токма и справишься! Да чресла свои подожми, не ровен час от восторгу обделаешься. Жрал чего с утра?
— Никак нет, батюшка Волк. Даже водицы не испил! – рапрортую.
Ну и поскакали мы, способом необычным, прям по небу, аки птицы небесные. Одним махом через леса перелетали, другим – через поля, третьим – через реки и так далее. А как увидали стену каменную, длинную, что твоя змея, так и спустились.
— Что-то ты взбледнул, Ваня, – лыбится Волк. – Никак поплохело?
— Никак нет, батюшка Волк, – отвечаю. – Готов следовать указаниям.
Так-то, ежели по совести, укачало меня, и много раз был я близок к тому, чтобы прям с высоты оконфузиться. Но порывы свои сдержал, не то что тогда, в саду с Жарь-птицею.
— Полезай, царевич, через оградку Великую Катайскую, – говорит Волк. – Там, в саду царя Далмата, клетка висит золочёная, в ней твоя птица сидит. Птицу бери, а клетку не трогай. Да не перепутай ничего!
Полез я чрез оградку, токма к ночи в сад и выбрался. Сад у царя Далмата красивый, да всё же не чета батюшкиному. Испробовал я хурмы неведомой (Ну и гадость, скажу я вам! Рот точно паутиной заплело), закусил фейхуёй да кивой мохнатой. Такая себе писча, то ли наши яблочки – Жарь-птицу понять можно, но глод перебил. Глядь, а посреди фиг инжировых висит клетка золочёная тонкой работы, а в ей предмет батюшкиного вожделения фосфорицирует!
— Не кричи, – молвлю, – милая! Со мной поехали. У царя Берендея яблочки наливные да сладкие, не то что гадости ваши заморские.
А она и не кричит, голову на бок склонила да слушает. Хотел я птицу из клетки вынуть, да побоялся, что вырвется. В клетке-то сподручней везти к царю-батюшке, опять же на упаковку не тратиться. Ну его, Волка, с альтуизмом его бессеребряным. Вот и взял птицу с клеткой. Что тут началось! Грохот, звон, со всех сторон, бабы да девки гаремные голосят! Прибежала стража, схватили меня не подобающе за шкирочку, потащили к Далмату во дворец, по пути исчо по шее натолкали, чтоб не рыпалси.
— Царевич я! – кричу. – Не знаете, супостаты, кто у меня батюшка! Да он вам, да я вам!
Токма они, евнухи басурманские, молчали на энти выпады.
Привели меня к Далмату-царю. Сидит Далмат, да не на троне, а на подушках шёлковых, золотом шитых, кашу с мясом кушает, далму всякую, руки об халат узорчатый вытирает.
— Коли ты и вправду царевич, как смеешь утверждать, – говорит, – отчего лично ко мне за Жарь-птицей не пришёл? Отчего, как последний гяур воровать полез?
— Не со зла я это, – отвечаю, – Ничего личного. Не отдал бы ты мне птицу добром, царь-государь. А для меня слово родного батюшки – закон выше прочих!
— За то, что отца чтишь, уважаю, – кивает Далмат, а у самого рожа лоснится, что блин масляный. – Дам шанс тебе исправиться, царевич Иван. Добудешь мне златогривого коня царя Афрона, отдам тебе Жарь-птицу вместе с клеткою. А ежели нет, по всему свету слух пущу, что сын русского царя вор! И неча тут нюни распускать! Путь неблизкий, кушать садись и спать! И губы оботри! Молоко у тебя там!
Делать нечего. И то правда, чего голодать? Я ж не Серый Волк, на десяток годков вперёд не наемся да и не насплюсь.
Поутру обратно через оградку переправился, Серому всё, как было, изложил. Тот лишь вздохнул, лапу ко лбу приложил, типа задумался, а потом и говорит:
— Так тому быть. Слово моё верное, нерушимое, хтоническое. Обещал помочь – помогу. Садись ко мне на спину, к Афрону помчим. Токма впредь меня слушайся! И мешок возьми для рыгальных масс, поди нажрался у царя Далмата всякого! В полёте, Ваня, кажный грамм на счету, а ты чревоугодничаешь!
Взгромоздился я на Волка, тот ажно крякнул по-утиному. Стыдно мне стало. Вспомнил я братца своего Климку, обжору толстопузого, разрази его икота! Твёрдо решил, вернусь – школу лётную организую, Волка в тренеры позову, а сам на диету сяду заморскую, где траву одну жрут да капусту со свёклой и репою. И указ издам о разумном питании, как в «Домострое» сказано.
(Продолжение следует)