Galateya1

5. Иван Царевич: Завидущий глаз

Вот я так рассуждаю, други мои да товарищи, ежели хочет бог наказать, так отымет у человека разум. Я о ту пору вообще неумный был, а ежели вправду сказать – дурень малолетний. Прав был Серый. Сидеть бы мне при батюшке Берендее да в ус не дуть, тем паче, что усов у меня тогдась не отрасло исчо, да и молоко, выходит, на устах не обсохло. Вот казалось бы, чего боле желать? И царевна при мне, и Волк – верный друг, так нет же – коня подавай. Впротчем, расскажу вам всё по-порядку...

Поскакали мы в царство Долматово – хошь не хошь, а должок возвертать надобно. Коник мой гладко так стелет, словно в лодочке плывём, токма быстро, волосья назад. Грива меня по роже хлещет, а мне не обидно – златая же! Еленка сзади льнёт, вроде как от испугу, а вроде как и нарочно притворяется. Серый Волк дозором по округе рыщет, зрит, нет ли за нами погони али ещё напасти какой. Да куда там! Разве за нами угонишься!

И до того мне благостно, что ажно грустно и, я бы сказал, депрессивно на душе. Будто Елена Прекрасная в общей картине мироздания со счастливым моим бытием в будущем без коня этого златогривого – недокомплект. Прибыли мы под стены Долматова дворца, расположились отдохнуть. Елена на травке резвится, бабочек ловит – рада, значит, что от старого жениха спаслась, а я сижу себе, грустный такой. Волк энто подметил и бает с заметным измывательством в голосе:
— Что, царевич, не весел – буйну голову повесил? Неужто на лошадину с золотыми космами глаз свой завидущий положил? Может, мне сожрать конищу да и сказке конец?

Обидно мне стало про глаз и про сожрать. Тут-то я все свои внутренние переживания Серому и обсказал.
— Вот умеешь ты, Ваня, на жалость давить! – рыкнул Волк. – Как начнёшь говорить, так, вроде, и справедливыми выходят твои желания, да и намерения самые честные. Так и быть. Помогу я тебе. Токма давай по прежнему сценарию: вы с девчонкой отвернитесь, а я по кустам соплей намечу в процессе обращения в низший вид моей личной пищевой цепочки.
И наметал. От оригинала не отличишь. И золото такое блестящее, точно монисто цыганское. В общем, привлекательно вышло.

На утро ни свет ни заря свёл я лжеконика к Долмату-царю. От неожиданности он ажно побелел, и лицом и тушкою, а потом пятнами пошёл тёмными.
— У тебя, царь-отец, никак чума бубонная? – спрашиваю.
— Что ты? – замахал Долмат ручонками. – Эт я от радости великой! Дюже люблю я коников, особливо из чистого золота.
— Так живой он, коник-то, – говорю я. – Токма грива у яво, хвост да копыта из металла червлёного.
— В том и дело, Ванюша! – заливается Долмат соловушкой. – Я коня стричь велю, а копыта – подпиливать. Золотыми нитями мои наложницы ковры вышьют узорчатые, а золотую стружку я лучшему ювелиру отдам – пусть мне сделает диво-кольцо, у меня один только палец не окольцован, – и срединный перст, охальник, мне кажет.

Возмутился я, но виду не показал.
— Вижу я, что ты, царь-надёжа, человек деловой, предприимчивого умственного склада, – говорю. – А потому слово твоё крепкое. Я службу выполнил, и ты выполняй. Отдавай Жарь-птицу и клетку золочёную.
Покривился Долмат, но птицу отдал, как и было договорено.

Оставил я Волка Серого во дворце, а сам к Елене побежал. Сели мы на коня настоящего и погнали во весь опор, пока обман не раскрылся. Скачем день, скачем другой, вот уже граница царства Навьего обозначилась, и сторонка родная вдали наметилась. Ещё ночь, да такими темпами, и дома мы.
— Давай отдохнём, Ваня, – взмолилась Елена. – Шибко устала я день-другой скакать. Ход у коня хошь и плавный, а всё ж утрясло меня. Не охота мне перед батюшкой твоим враскорячку ходить. Первое знакомствие самое важное. Да и Волка дождаться надобно. Задержался он. Кабы не случилось чего с нашим заступником.

Согласился я на уговоры невестины. Коня Златогривого стреножил от беды, да пастись пустил. Клетку с Жарь-птицей рогожей прикрыл, чтобы не светила ярко да не горлопанила. Улеглись мы спать на шелковой траве. А потом... я помер.

(Продолжение следует)

4. Иван Царевич: Ищите женщину

Верно люди добрые – по большей части мужики – бают, что все беды из-за женского полу свершаются. Прежде, по отсутствию опыта жизненного, я об этом не задумывалси, рассуждая так, что брешут эти самые люди, и суждение ихнее от личностных обид да неудач произрастает. Вот от матушки моей никаких я бед не знавал, акромя той, что бог прибрал её раньше сроку. Сестриц у меня не было, а девки придворные да дворовые тоже, акромя пользы, никакого вреда не наносили. Братцы мои, те о сватовстве пока только помышляли и тоже в общении с нежным полом не преуспели. Потому-то женщины представлялись мне созданиями нежными, диковинными и даже чуточку навьими, в хорошем смысле энтого слова.

А уж как я Елену встретил Прекрасную, так через встречу энту и погорел. Таперича уже не в затмении разума дело обстояло, а в душевном настрое, юношеской моей влюблённости и волчьем желании непременно нанести мне пользу и причинить добро, да так, чтобы повылазило.

Прибыли мы в царство Касымово аккурат под утро. О ту пору меня ужо энти перелёты не волновали – не то попривык, не то настроение у меня было совсем удручительное. Перед всеми-то я виноват, всем-то я должен. Обосновались под самой стеночкой дворцовой. Глянул на меня Серый Волк, лоб свой мохнатый насупил и говорит:
— Чтой-то, Ваня, мне вид твой бледный и походка лапшичная шибко не нравятся. Уж больно ты нежный по нынешним временам. Не хватало нам исчо депрессий заморских и внутреннего умопомешательства. Ну какое дело тебе, такому, доверить можно? Сиди ужо тут. Сам пойду за энтой царевной. Я, конечно, не конь Троянский, а хтонь Навья, но кое-что могу.

Оставил меня Волк и ушёл на восход. Долго ли, коротко ли, возвернулся он с девчонкой на спине. Красивая, зараза, оказалась: тонкая да звонкая, косища русая в пол, глазищи синие в поллица. Поначалу-то она с перепугу да с возмущения слова сказать не могла, всё на зверя очами посверкивала, ждала, что обратится он в добра молодца, а меня и вовсе не заметила – так я под стеночку беленькую смимикрировал. Серый, ясен пень, не обратился. От осознания энтого казуса оклемалась красавица да давай митинговать.

— Ах, ты, такой рассякой, Волчище позорный! – кричит. – Ты как посмел меня хватать да из тятиного дворца умыкивать?! Пошто разбой чинишь? Какому злодею служишь, раб?
— Сама ты раб! – Волк с досады аж зубищами щёлкнул. – Служба моя – не служба, а так, службишка малая. И служу я царскому сыну Ивану Берендеевичу, – сказал так, а сам в меня лапою тычёт.
— Так энто ты, значица, тать? – заметила меня Елена, подскочила шибко прытко да белой рученькой по харе хрясь! От удара сего у меня колокольный звон в ушах пошёл.
— Серый! Она бьётся! – кричу. – Хватай её поперёк да помчались к Афрону! Пущай сам энту кобру укращивает!
— Не к тому ли Афрону, перцу старому, что отца моего другом прикидывался? – присмирела царевна.
— К тому самому, – киваю я, а сам фонарь под глазом щупаю.
— А пошто я ему? – выпытывает Елена.
— А на што ты можешь сгодиться? Жениться Афрон собрался. Обещал тебя любимой женой сделать, – отвечаю.
— Ах, вы такие-сякие ироды, – возопила красавица, – пособники да подельники! Возвертайте меня в зад! А не то батюшка мой, царь Касым, вас разыщет да на кукан посадит!

За стеной раздались крики, вопли. То царь Касым прознал, что дочь пропала, и давай погоню снаряжать.
— Вот же труба Иерихонская! – рыкнул Волк, – Весь стольный град переполошила!
Посадил он Елену Прекрасную принудительно на спину и моей фигурой позади зафиксировал. С места старт взяли. Выше дерев взмыли, к самому ясну солнышку, чтобы погоня Касымова разглядеть нас не смогла. Мчит Серый Волк – леса мимо глаз пропускает, реки, озера хвостом заметает, мы с Еленкой орём, крепче друг к дружке жмёмси – так и сблизились на почве паники.

Добрались до царства Афронова. Царевна давай скулить:
— Подлые вы, – говорит, – оба, что людь, что нелюдь! Меня, молодушку, старому Афрошке на поругание привезли! Ён же басурманин распоследний! У яво жён цельна коллекция! Да и вы нехристи, раз такое совершаите.
Взгрустнул я. Ин правда, аки можно таку девчонку малу старикашке похабному отдавать? Исчо год-два и я б сам на ей женилси, уж больно ладная да боевая. Мыслю так, а самого ажно слеза прошибла.
— Лады, – заворчал Волк. – Хватит тебе, царевич, харею киснуть, а тебе, царевна, вопить, аки вдовица. Банкуем по полному! Ща я, Ваня, в девицу-красу обернусь, ты меня и сведёшь к царю Афрону вместо Елены Касымовны. А пока суд да дело, скачите во весь опор в царство Долматово. Токма без благородных глупостев! И морды лица отверните. Обращение – дело мерзопакостное, от того я его не люблю и редко пользую.

Отвернулись мы, аки наказанные, а Серый давай наизнанку нутром выворачиваться да сопли по кустам метать. Понятное дело – процесс сложный, на молекулярном уровне. Да ничего, ДНК у яво крепкая! Обернулся так – от царевны не отличишь, даже в неких местах соблазнительней, будто она это, ток через год-два.

Спрятал я Елену в кустиках, а Волка к Афрону отвёл. Царь обрадовался. Давай Серого щипать да бока ему оглаживать – тьфу! Тот ажно едва маскировку не раскрыл, еле вытерпел.
— Подожди, Афронушка, до свадебки, – бает голоском тоненьким. – Глядишь, и батюшка на нас серчать не станет.
Согласился Афрон-царь. Велел конюхам коня мне отдать златогривого вместе с самоцветной уздечкою. Я на коника прыгнул, мигом до кустов заветных доскочил, посадил к себе Елену Прекрасную и давай скорей копыта рвать, пока подлог не обнаружился. О тот момент мне ужо не до дурной славы было. Промолчит Афрон, два раза опростоволосившись. Победителев, чай, не судят!

Спустя время Серый нас нагнал, а глаза печальныя. Знать, не сладко в гостях у Афрона пришлось, да я, от греха подальше, не спрашивал. И то радость – нашёл я свою женщину, а с ей проблемов воз.

(Продолжение следует)

3. Иван Царевич: Затмение разума

Раздумался я, други мои любезныя, вот над чем. Отчего, скажите на милость, так делается, хочешь лучше, а выходит, как всегда – вкривь да вкось? И намерения благие имеются, и мозги, вроде как, работают, ан нет – неразумие да неуковырность природная глаза застят. Вот хотел же Жарь-птицу, так и брал бы! Нет, клетку подавай. А между прочим, от батюшки Берендея на клетку заказу не поступало. Зато Серый явственно произнёс: «Не трогай!». Так нет же, тронул и беды на свою голову сыскал! Да и с конём златогривым, признаться, аналогичный конфуз сделался. Посудите сами.

Примчал меня Серый Волк в царство Афроново, в самый что ни на есть главный оазис, оглядел с головы до пят – доволен остался. А как не радоваться? К Далмату мы по ветру летели, а тут супротив довелось барахтаться. Так что мешки рыгательные не потребовались – исторгнуть из себя содержимое Далматинского банкету не было никакой возможности.

Только страху я до того натерпелси, что на мать-сыру-землю бухнулся и давай песок лобызать. Серый хмыкнул, когтем меня за ворот встряхнул – мол, хватит, аки басурманин, в сторону Мекки голосить. «Перекрестись от меня, хтони навьей, тайком, хлебца возьми краюшку, да с богом коника добывать. Токма не забудь, коня бери, а уздечку не тронь! У нас вон своя есть, производства древнерусского. Да поторопись, не то ночью от холоду околеешь», – сказал так, да подтолкнул меня легонько в сторону солнцесяда.

Побрёл я песками барханными, тварь горбатую, что колючки перекатные мусолила, по пути напужал. Та побёгла в закат, заревела, сердешная, а следом и я. До дворца Афронова добралси к вечеру. А как смерклось, перелез через оградку очерёдную, ужо не привыкать, пробежал через деревья дивныя, пальмами наречённыя, улучил момент, когда конюх уйдёт, да на цыпочках, как вор, в конюшню пробрался.

Зашёл, рот сам собою разявился – что не конь, то диво-дивное, чудо-чудное! Любого бери – в прибыли останешься! Расчухался кое-как, глядь, а последнее стойло лучами златыми ярится, да так зело – светло, аки днём! Нырнул я туды, а там конь стоит красы неописанной – сам серебряный, грива – чистое золото, глаза, что яхонты лазоревы! А уздечка на ём коню под стать, так и блещет, так и струится! Точно затмение на меня нашло. «Эх, – думаю, – и чего это Серый выдумал? Как возможно на такого коня простую узду? Чай от Афрона не убудет, ежели энту, изукрашенную, прихвачу!» Дал я конику хлебушка и аксесуар прихватил.

Что тут началось! Грохот, звон – одним словом, сигнализация! Слуги Афроновы в конюшню вбежали, а конюх, супостат, едва меня на вилы не поднял. Захомутали меня, во дворец сволокли, а по пути под дых навтыкали как следовает. Не стал я пред ними кичится титулом, учёный ужо – гордиться-то нечем. Мало того, вор, так ещё и дурень дурнем! Так и стоял в палатах царских в смущении, укоры старческие выслушивал, аргументы свои при себе содержал, ибо просто так и не расскажешь про свои злоключения.

— Что же ты, щучий сын, царевич, добром ко мне не пришёл?! – воскричал Афрон, пребывая в возмущении изрядном да праведном. – В воры, срамник, заделался! Да ежели б ты политес соблюл, я б тебе коня и сам дал... Может быть. Эт не точно.
— Так ты дай, царь, – молвил я жалобно, тщась надеждой робкою и рдея душною волной.

Думал царь Афрон думал, да не долго, долго думать он вообще не любил, и сказывает:
— Так и быть, подарю тебе коня златогривого да уздечку пожалую, ежели ты мне, Ванька, привезешь невесту – Елену Прекрасную, царя Касыма дочь. Стережёт её старый хрыч как зеницу ока, а меж тем она в самой поре для замужества – четырнадцать на днях исполнилось. Сделаю её любимой женой. Мои пятьсот уже состарились! А коли не сделаешь, – затряс Афрон сивой бородой, – оставлю тебя на весь белый свет и дипломатию всю международную нарушу!

Спровадил меня царь спать на кухню, да кормить не велел, мол, голодный человек прытче бегает, и стражу приставил, чтоб я не спёр чего. Да что тут сопрёшь? Разве тварь горбатую, что колючками питается, и та мне ни к чему, когда меня за оградкою хтонь в волчьей шкуре дожидается.

Поутру взашей меня с территориев царских вытолкали, даже водицы испить не дали. Я, весь в слезах да в репьях заморских, к Волку припылился. Рассказал ему свою конфузию и предстоящую оказию. Так на меня Серый глянул, я чуть портки не увлажнил, как давеча.
— Надо ж вытворить такое? Во дурак! – говорит. – Вроде и не жадный, а всё что-нить спереть норовишь! Может, болезнь у тебя такая, учёными мужами клептоманией наречённая? Далась тебе эта уздечка! Сходил, колобятка перекатный, за коником! Одни проблемы с тобой! И неча нюни распускать да губёнки делать сковородничком! Добудем мы девчонку. Токма меня слушай, и безо всяких затмениев в разуме, коли такой, конечно, имеется!

Вскинулся я зверю на спину, полетели мы в царство Касымово, не солоно хлебавши. Да и бог с ним, о ту пору аппетит у меня напрочь отрезало. Возвернусь, думаю, домой, осяду, невесту себе найду и за ворота больше ни-ни... Ну их, энти приключения вместе с душком авантюризму прямо в пень ясеня!

(Продолжение следует)

2. Иван Царевич: Хтонь разумная

Вот сейчас набегут спасители животных и начнут меня жизни учить. Мол, такой ты эдакий да разэдакий, Иван Берендеич! Как мог ты, царский сын, другом своим, конём верным, пожертвовать ради эфимерной мечты о Жарь-птицы?! Нет, бы, батюшку сваго послушать да из дому не ходить! А я вам так скажу, други экологи: коня мне, братцы, исчо жальче, чем вам! Токма вот ни единое хтоническое явление бескровно не работает. Чем больше мяса, тем энтой хтони лучше. Слонов с хоботами у нас на Руси-матушке не водится, так конь в самый раз! Я ему, между прочим, опосля пальто жаловал посмертно да памятник воздвиг... нерукотворный! А почему из дому ушёл да таку дорогу выбрал, сами ведаете. Выходит, не кажный дурак, кто таковым кажется.

Так вот, скоро сказка сказывается да не скоро дело делается. Ехал я час, ехал два-с, ехал три-с... В общем, долго ехал, а тут бац – и ночь настала! Слева лес, справа поле. Выбрал я местечко посерёдке, в кустиках у обочинки, коня стреножил, чтоб не убёг, да прилёг, даже ужинать не стал, так умаялся. Показалось, на миг глаза закрыл, а как открыл – ужо утро ясное! Глянул, а вместо коня костяк один лежит, как был, стреноженный, до блеску обглоданный. Чисто сработала тварь хтоническая! Видать, голодная была. Дураков мало сюды сворачивать. От такого виду снова мне кусок в горло не полез. Собрал я свои пожитки, сбрую конскую, и тяжёлой кавалерийской походкой через лес пешком пошёл. Почему через лес? Так хтонь обычно там и водится.

Добрался я таким манером до самых дремучих дребеней. Тут-то на меня зверь волк и выскочил! Ну как, выскочил, вышел походкой от бедра. Ему нет ништо, ён дома. Зыркает на меня очами жёлтыми, зубы кажет белыя и, вроде как, улыбается. Порыв портки уделать я с трудом, но унял. Решил, что это хорошо, когда хтонь разумная.
— Будь здрав, Серый Волк, – говорю. – Пропусти меня. У меня уплочено.
— Знаю, что уплочено, – скалится Волк. – Сам же плату и брал. Выбор твой жизнь мне спас, а не то бы помер я смертью голодной неминучею. Стало быть, судьба! В долгу я пред тобой и готов служить верой и правдой, добрый молодец!
— За службу спасибо, – кланяюсь в землю из вежливости, а сам думу думаю. – А вот скажи мне, Волк, – спрашиваю, – как бы ты помер, ежели ты и без того порождение сил хтонических?
— Это дело тонкое, Ванюша, – отвечает он. – Ментальное поле моё могло разрушиться, и загнулся бы я энергетически по всем законам физики и алхимии. А таперча во мне энергии во сто крат больше, чем надобно. Могу тебе помочь, один леший делать мне больше нечего. Скука у нас в лесу смертная. Вот ты куда путь держишь?

Поведал я Серому Волку про яблоки, братьев, Жарь-птицу и приказ батюшкин. Волк токма ухмыльнулся. Мол, знаю, где птицу энту раздобыть.
— Садись, Ваня мне на спину, я мигом тебя домчу, иначе пешком к исходу жизни своей никчёмной токма и справишься! Да чресла свои подожми, не ровен час от восторгу обделаешься. Жрал чего с утра?
— Никак нет, батюшка Волк. Даже водицы не испил! – рапрортую.

Ну и поскакали мы, способом необычным, прям по небу, аки птицы небесные. Одним махом через леса перелетали, другим – через поля, третьим – через реки и так далее. А как увидали стену каменную, длинную, что твоя змея, так и спустились.
— Что-то ты взбледнул, Ваня, – лыбится Волк. – Никак поплохело?
— Никак нет, батюшка Волк, – отвечаю. – Готов следовать указаниям.
Так-то, ежели по совести, укачало меня, и много раз был я близок к тому, чтобы прям с высоты оконфузиться. Но порывы свои сдержал, не то что тогда, в саду с Жарь-птицею.
— Полезай, царевич, через оградку Великую Катайскую, – говорит Волк. – Там, в саду царя Далмата, клетка висит золочёная, в ней твоя птица сидит. Птицу бери, а клетку не трогай. Да не перепутай ничего!

Полез я чрез оградку, токма к ночи в сад и выбрался. Сад у царя Далмата красивый, да всё же не чета батюшкиному. Испробовал я хурмы неведомой (Ну и гадость, скажу я вам! Рот точно паутиной заплело), закусил фейхуёй да кивой мохнатой. Такая себе писча, то ли наши яблочки – Жарь-птицу понять можно, но глод перебил. Глядь, а посреди фиг инжировых висит клетка золочёная тонкой работы, а в ей предмет батюшкиного вожделения фосфорицирует!
— Не кричи, – молвлю, – милая! Со мной поехали. У царя Берендея яблочки наливные да сладкие, не то что гадости ваши заморские.

А она и не кричит, голову на бок склонила да слушает. Хотел я птицу из клетки вынуть, да побоялся, что вырвется. В клетке-то сподручней везти к царю-батюшке, опять же на упаковку не тратиться. Ну его, Волка, с альтуизмом его бессеребряным. Вот и взял птицу с клеткой. Что тут началось! Грохот, звон, со всех сторон, бабы да девки гаремные голосят! Прибежала стража, схватили меня не подобающе за шкирочку, потащили к Далмату во дворец, по пути исчо по шее натолкали, чтоб не рыпалси.
— Царевич я! – кричу. – Не знаете, супостаты, кто у меня батюшка! Да он вам, да я вам!
Токма они, евнухи басурманские, молчали на энти выпады.

Привели меня к Далмату-царю. Сидит Далмат, да не на троне, а на подушках шёлковых, золотом шитых, кашу с мясом кушает, далму всякую, руки об халат узорчатый вытирает.
— Коли ты и вправду царевич, как смеешь утверждать, – говорит, – отчего лично ко мне за Жарь-птицей не пришёл? Отчего, как последний гяур воровать полез?
— Не со зла я это, – отвечаю, – Ничего личного. Не отдал бы ты мне птицу добром, царь-государь. А для меня слово родного батюшки – закон выше прочих!
— За то, что отца чтишь, уважаю, – кивает Далмат, а у самого рожа лоснится, что блин масляный. – Дам шанс тебе исправиться, царевич Иван. Добудешь мне златогривого коня царя Афрона, отдам тебе Жарь-птицу вместе с клеткою. А ежели нет, по всему свету слух пущу, что сын русского царя вор! И неча тут нюни распускать! Путь неблизкий, кушать садись и спать! И губы оботри! Молоко у тебя там!

Делать нечего. И то правда, чего голодать? Я ж не Серый Волк, на десяток годков вперёд не наемся да и не насплюсь.

Поутру обратно через оградку переправился, Серому всё, как было, изложил. Тот лишь вздохнул, лапу ко лбу приложил, типа задумался, а потом и говорит:
— Так тому быть. Слово моё верное, нерушимое, хтоническое. Обещал помочь – помогу. Садись ко мне на спину, к Афрону помчим. Токма впредь меня слушайся! И мешок возьми для рыгальных масс, поди нажрался у царя Далмата всякого! В полёте, Ваня, кажный грамм на счету, а ты чревоугодничаешь!

Взгромоздился я на Волка, тот ажно крякнул по-утиному. Стыдно мне стало. Вспомнил я братца своего Климку, обжору толстопузого, разрази его икота! Твёрдо решил, вернусь – школу лётную организую, Волка в тренеры позову, а сам на диету сяду заморскую, где траву одну жрут да капусту со свёклой и репою. И указ издам о разумном питании, как в «Домострое» сказано.

(Продолжение следует)

1. Иван Царевич: Конский вариант

Вот вы историйки всяческие волшебные слушаете, на картинки разные художественные, что в книжках рисуют да в музеумах выставляют, смотрите и думаете, что мы, царевичи, с золотой ложкой во рту родились. Только всё энто ложь с намёками, сказочки то есть. А всё от того, что о неведомом брехать – не по белу свету без навигации скакать. А меня в фольклорах вообще идиётом конченым выставили! Ни ума, ни воли – одно нытьё. Буд-то бы я и сам не с усам, а так, дурачок благостный, современным языком – инфантил. Зато волк у нас – да! Без него, типа, я бы сам не справился! И таперча разве докажешь, что я не тварь горбатая, пустынная?

Вот, к примеру, возьмём, моего батюшку. Знатный садовод был, но чтоб яблоки золотые развесть, не было такого! В смысле, яблоки были отменные, но не фаберже! Иначе бы Жарь-Птица себе на раз клюв поломала. Так нет же, повадилась курица длиннохвостая сад разорять. Вкусно ей, значит, показалось. А нам с братцами расхлёбывай. Хотя хлебать в основном мне пришлось.

Старшой мой брат, Климка, по приказу батюшкиному первым пошёл татя в нощи ловить, да и заснул под яблонькой. Говорил я ему, мол, неча за ужином чревоугодничать – сморит. Куда там! Пожрать-то Климка горазд, слов не слышит – так уплетает, ажно за ушами трещит! А батюшка токма смотрит, глаз хитро эдак щурит да головой кивает. По утру Климка проснулся, а вокруг огрызков наплёвано – видимо-невидимо! Батюшка смолчал, но к столу Климку не пригласил, морил голодом до ужина.

Петька, средний брат, тот тоже по его стопам пошёл, точнее, едва не пополз. Под яблоньку лёг да и захрапел так, что яблоки на земь посыпались. Уж больно к зелену вину брат пристрастился. Говорил я ему, а он: «Нишкни, молоко исчо на губах не обсохло, а туда же – учишь!» А я что? Батюшка и тот ничего! Токма крякнул в усы да шапку царску до бровей натянул. Утром проснулся Петька – во рту сушь, дух стоит, аки кошки в дышло испражнялись, да и сам он весь гуном изгаженный. Так и пошёл ко двору. Там его парщики, мужики дюжие, схватили и в бане вениками дубовыми охаживали, пока весь хмель вон не вышел.

Настал мой черёд идти. Ну я и пошёл, а точнее, побежал. Царь-батюшка так на меня зыркнул, что я есть-пить забыл. Ни садиться, ни ложиться под яблоню не стал – стоймя встал и жду. Уж полночь близится, а крадуна всё нет. Токмо я к стволику для оросительных дел хотел пристоиться, как с дальних болот вой послышался, запахло орхидеями, а над головой чтой-то большое зафосфорицировало. Гляжу, вроде как, птица – клюв вострый, раскрас боевой, и вся люминисцирует! От восхищённости у меня в зобу дыханье спёрло – ни вздохнуть, ни слова молвить. Взгромоздилась тварь пернатая на яблонь да давай селекционные экземпляры истреблять, а потом от пережору дюже громогласно изрыгнула. Тут у меня штаны и увлажнились. Токма стыдиться некогда – очнулся я. Чего, думаю, бояться? Кура она и есть кура – ежели ощипать, то и с гречей пойдет! Изловчился, штанами хлюпнул – хвать дурынду за хвост! Гикнула она с перепугу, рванулась да и улетела. А у меня в руке токма перо и осталось, на погибель мою, не иначе.

По утру пошёл я батюшке про Жарь-птицу докладывать, а братцы давай меня булить всячески. Мол, быть того не могёт, чтобы птица фосфорицировала! А царь-батюшка оглядел мои портки с подозрением, носом повёл и спрашивает ласково так, со змеиным присвистом: «Какие твои доказательства, Ванюша?» Тут я, дурак, улику в виде пера царю-батюшке по нивности души и выложил!

По естеству своему монаршьему, кесарь наш доморощенный пером решил не ограничиваться – всю птицу взалкал заиметь в свою кунц-камеру и послал братцев моих на четыре весёлые стороны энту гадину искать. «А ежели не пойдёте, – говорит, – я вас чем породил, тем и убью, как в «Домострое» завещано! А коли кто из вас, огузков, исполнит волю отцовскую и добудет Жарь-птицу, полцарства тому при моей жизни, и всё царство после моего, стало быть, упокоения!» Молвил так, а сам мне подмигивает – чего, не пойму.

Братцам моим царствы-полцарствы глаза застили. Возмечтали они о пирах да попойках да о житии своём сладостном. Дескать, сыщем птицу, а царь-батюшка стар и долго не протянет. Смотрю я на них – до того жаль идиётов! Выходит, подвёл я их под монастырь. А раз подвёл, мне и ответ держать. «Отпусти и меня, – говорю, – отец родной, за птицею. Тоже хочу счастья попытать!» Родитель давай отговаривать, опять глазом задёргал многозначительно, но я на попятную не пошёл. Деваться некуда, отпустил меня батюшка на розыски, правда, дураком обозвал. Так и сказал: «Дурачок ты у меня Иванушка! Ежели б лицом да статью не в меня, решил бы, что подкинули!»

А я ведь так-то не дурак. Хошь и молодой, а смекнул: ведь птица-то, чай, тоже не тупенькая, чтобы в наши сады возвертаться. Да и хтонь она явственная, потому как на свете белом такая дичь не водится. Значица, идти придётся туда, куда токма после отброса копыт ходют. Как представил я себя, с губами в молоке не обсохшем, в дребенях неведомых, не до мечтаний мне сделалось.

Засобирались мы с братцами. Вышел я, собратый, в час назначенный на двор, а Климки да Петра уж и след простыл. Обиделись, стало быть, на меня. Не возжелали вместе ехать. Да и ладно, пущай покатаются! Сел я на коня верного и поскакал, куда глаза глядят. Ведь ежели рассудить, коли не думать, куда скачешь, обязательно занесёт, туда, где Макар за телятами не гонялся. А мне как раз туда и надо!

Долго ли, коротко ли, принесло меня на перекрёсток трёх дорог. А там всё, как покладено – камень с надписью: «Направо пойдёшь – женат да богат будешь. Прямо пойдёшь – сам помрёшь. Налево пойдёшь – коня потеряешь». Почесал я маковку на предмет поиска истины и решил, что жениться мне рановато (молоко на губах и всё такое), а богатства мне и так достаточно. Помирать по тем же причинам резону нет. Выходит, мой вариант конский. Коли отбрасывать копыта, так хоть не свои.

(Продолжение следует)

«Хозяин! Хозяин вернулся!» – кошачьего сердце забилось быстрее, лапы сами понесли старую сфинксиху в прихожую. Следом за ней сорвалась молодая пушистая кошка. Обе замерли, в ожидании уставившись на дверь. С обратной стороны послышался звон ключей, щелчок открываемого замка, и, наконец, появился он – царь, бог и глава прайда.

— Ну что, девки? – радостно подмигнул он кошкам. – По-порядку рассчитай-сь!
«Девки» суетливо замялись на месте.
— Вы ж мои хорошие, – Хозяин присел на корточки. – Встречают, в кококошниках, с хлебом-солью, – шутил он, гладя кошек по бодливым головам. – Здравствуйте, здравствуйте.

— Здравствуйте – не здравствуйте, – ревниво вмешалась вышедшая из кухни Хозяйка, – а мусор надо вынести и в магазин не мешало бы сходить, а то эти «кошалотихи» весь корм слопали.
— Слышали, «кошалотихи»? – Хозяин заговорщически подмигнул питомицам. – Пойду сделаю, а то мамка не в духе. Скоро вернусь.

«Кошалотихи» опять пришли в волнение. Пушистая с чувством выполненного долга перебазировалась на кухню, оставив голую подругу в одиночестве тосковать по вновь исчезнувшему Хозяину.

Сфинксиха, раскачиваясь из стороны в сторону, трагическим голосом выла на дверь: «А-а-а?! Мау-мау-мау-у-у-ай?! У-у-у-ай! Йай-йай!», что означало «На кого ж ты меня, любимый, покинул?! Куда ж тебя услала эта злыдня?! Вернись-вернись, я так скучаю! Вернись скорей!»

Пушистая, не обращая внимания на разыгравшуюся в прихожей трагедию, нагло запрыгнула на стол, а оттуда, уверенная в безусловной любви Хозяйки, – ей на плечи.
— Помощница моя, – Хозяйка поцеловала трущуюся об неё кошку, улыбнулась и поставила животное на пол. – С такой ношей на шее готовить невозможно. Потом пообнимаемся.

Из прихожей донеслась очередная надрывная рулада. Пушистая поймала многозначительный взгляд Хозяйки.
— Хоть ты ей скажи, чтобы успокоилась, – вздохнула женщина. – Убивается, как Ярославна на стене Путивля.

Пушистая знала, что уговоры не помогут. У неё были свои методы. Старт она взяла ещё на кухне и, хорошенько разбежавшись, бросилась в атаку на лысую страдалицу. От неожиданности сфинксиха взвизгнула, зашипела, по-старушичьи забормотала проклятия, попыталась наподдать молодой сопернице, но та успела скрыться.

Возвращение главы семейства восстановило утраченный баланс. Вечер прошёл мирно. Лысуха выпрашивала еду, настырно тыча Хозяина лапой и заглядывая ему в глаза своими инопланетными блюдцами. Она презрительно посматривала на Хозяйку, явно давая понять, кто здесь «любимая жена».

Пушистая вызывала Хозяина на бой. В её диком понимании он отвечал за охоту, игры и всяческие потасовки, то есть был воплощением вселенского хаоса. А Хозяйка – мать, подруга и сестра в одном лице – была воплощённым порядком, приспособленым исключительно для любви, поцелуев, гормонии и взаимного обожания.

Ночью весь прайд спал на диване. Сфинксиха, как любимая женщина механика Гаврилова, – под боком у Хозяина. Пушистая, после традиционных обнимашек-целовашек, – в ногах у Хозяйки. Кошки блаженно засыпали, зная, что утром их ждёт привычный, чрезвычайно приятный ритуал.

Хозяйка проснётся и первым делом погладит подушечки на лапках своей пушистой любимицы. Потом встанет и, пока все спят, будет заниматься домашними делами. Затем проснётся Хозяин и его верная сфинксиха, а Хозяйка придёт будить притворяющуюся спящей пушишку. Будет гладить её по животу и спинке, говорить ласковые слова, обнимать и целовать. А потом все сядут завтракать, и в доме воцарится полное кошачье счастье.

Детский пальчик скользит по стеклу, до блеска начищенного заботливыми бабушкины руками. Там, за хрупкой дверцей стенки, скрывается настоящее сокровище – фарфоровая статуэтка. Красавица Лиса в модной шляпке, дорогом пальто с роскошным чернобурковым воротником и изящных ботиночках идёт под руку с чиновником Бобром. Почему с чиновником? У одетого в клетчатое пальто Бобра на носу очки, а в руках портфель. Конечно, Бобёр мог бы быть, скажем, профессором, но уж больно глупый у него вид – настоящий Серафим Иванович Огурцов из «Карнавальной ночи». А вот у Лисы вид хитрый. Что же задумала плутовка? Зачем ей такой нелепый муженёк? Почему она, рыжая Лиса, носит меха своих чернобурых сородичей? Про чернобурку я знаю, потому что у мамы тоже пальто с таким воротником.

Мысли роятся в детской голове, а фантазия тут же рождает диалог, который мог бы состояться между персонажами. Я прижимаюсь к стеклу лбом и бормочу себе под нос, подражая сладкому голосу Лисы и низкому басу Бобра:
— Дорогой, Бобрчик, мой золотой муженёк, – шепчу я. – Ты купишь мне вон то платьице и вон ту сумочку?
— Конечно, куплю, Лиса Рыжая Краса.
— А мы пойдём с тобой на индийское кино? – вопрошаю капризно и одновоеменно заискивающе.
— Конечно. И зайдём в буфет за мороженым.

— Наташа, не пачкай стекло, – голос Бабушки заставляет меня бросить игру. – Чего ты к нему прилипла?
— Ба, – задаю мучивший меня вопрос, – а почему Лиса идёт с Бобром?
— Потому что она его жена, – объясняет бабушка.
— А разве так бывает? – я озадаченно чешу макушку.
— Всякое бывает, – улыбается она. – Некоторые вообще за крокодилов замуж выходят.
— Как это? – с недоумением кошусь на полку, где застыли тёмные фигурки крокодила Гены и Чебурашки, и выдаю: – Чебурашка – жена Гены?
— Нет, – бабушка хохочет. – Чебурашка мальчик, они с Геной друзья.
— А Лиса и Бобёр, значит, не друзья, – размышляю вслух.
— Точно не друзья, – кивает бабушка. – Лиса хитрая, а Бобёр глупый и богатый.
— А папа с мамой друзья? – морщу лоб, пытаясь направить мысли в верное русло.
— Папа с мамой не просто друзья – они твои родители, семья, – терпеливо объясняет она, но я окончательно запутываюсь. Ясно одно – у Лисы и Бобра не может быть деток, такие они разные. На языке вертится «лисобобрята», «бобролисята».
— Ба, а почему у Лисы воротник из чернобурки? – задаю последний тревожный вопрос. – Она что, людоед?
— Скорее уж, лисоед, – вздыхает бабушка. А вообще, басня такая есть у Сергея Михалкова. Так и называется «Лиса и Бобёр».
— Расскажи! – в моих глазах вспыхивает интерес. В басне точно должны быть все ответы.
— Я наизусть не помню, – отмахивается она. – Вот вырастешь, сама прочитаешь. И вообще, завтракать пошли, лиса!
Я разочарованно вздыхаю, бросаю прощальный взгляд на статуэтку и иду на кухню есть самые вкусные в мире блины.
______
Статуэтка «Лиса и Бобёр» 1950 г. до сих пор хранится в нашей семье.