Глава 37. Гостеприимство⁠⁠

Рыбацкая деревушка Сольвейг на побережье Недремлющего моря находилась в пяти днях пути от Вальдхейма, столицы Альгарда. Дома местных жителей, сложенные из грубого серого камня и потемневшего от соли бруса, теснились вдоль извилистых троп. Их соломенные крыши, покрытые густым мхом, прогнулись под тяжестью времени, а маленькие окна, мутные от соли и копоти, смотрели на бушующие волны, рев которых никогда не стихал.

Обычно жители Сольвейга были простыми и добрыми людьми, готовыми разделить хлеб с путником. Но в этот вечер их сердца закрылись. До окраин страны докатились тревожные вести: Эрденвальд вероломно напал на Альгард. Страх войны превратил каждого незнакомца в потенциального врага или еще хуже — шпиона.

Диана едва волочила ноги по единственной деревенской улице. Сапоги, полные воды от дождя, который лил с полудня, хлюпали, бордовое платье, некогда изящное, теперь висело грязными лохмотьями. Она не ехала верхом: сил держаться в седле не осталось. Онемевшие пальцы судорожно сжимали поводья Ворона. Мощный жеребец шел следом, низко опустив голову, будто разделяя скорбь своей хозяйки.

Каждый удар копыт отдавался в голове Дианы эхом последнего сражения. Перед глазами, застилая реальность, вставал образ Святослава. Его решительный взгляд, сталь в голосе и тот последний, отчаянный рывок навстречу наемникам. «Беги!» — этот крик все еще звенел в ее ушах, заглушая шум моря. Он остался там, на холодном берегу, чтобы она могла жить дальше. И теперь каждый ее вдох казался ей украденным, незаслуженным. «Зачем, Святослав? Стоила ли моя жизнь твоей?» — эта мысль жгла сильнее, чем ледяной ветер, пробирающий до костей.

Впереди замаячил тусклый свет фонаря, раскачивающегося над тяжелой дубовой дверью. Это была корчма — единственное место, способное дать тепло и кров. Диана, собрав остатки силы воли, подошла к крыльцу. Каждая ступень казалась ей непреодолимой преградой, а промокшая одежда тянула к земле точно свинцовый доспех.

В нос ударил запах дешевого табака и кислого эля. Гул голосов мгновенно стих. Десятки глаз уставились на фигуру принцессы в изорванной одежде. Грязное платье, свисавшее клочьями, и лицо, покрытое слоем дорожной пыли вперемешку с дождевой водой, делали ее похожей на бродяжку.

За стойкой стоял приземистый корчмарь с багровым лицом. Он окинул гостью презрительным взглядом, задержавшись на ее грязных сапогах и одежде.

— Пошла прочь! — рявкнул он, ударив кулаком по дереву. — Для нищенок и попрошаек мест нет.

— Пожалуйста, — голос девушки сорвался, став едва слышным. — У меня есть...

— Знаю я ваше «есть»! — перебил мужчина.

Он мгновенно выскочил из-за стойки, сокращая расстояние в два тяжелых шага. Корчмарь мертвой хваткой вцепился в плечо Дианы, сминая тонкую ткань накидки. Не давая ей опомниться, он потащил девушку к выходу. Диана едва поспевала за ним, ее ноги заплетались, а голова кружилась от резких рывков.

— Сначала проситесь погреться, а после по карманам честных людей шарите! — прорычал он у самого ее уха. — Убирайся, пока я собак не спустил. От тебя вони больше, чем от старого пса.

Распахнув дверь ударом сапога, мужчина с силой толкнул Диану в спину. Она вылетела на крыльцо и, не удержавшись, рухнула вниз, прямо в холодную, вязкую жижу дорожной колеи. Грязь мгновенно облепила ее лицо и руки, проникая под воротник.

— Ищи приют в канаве, там тебе самое место!

Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, оставив ее в полной темноте под проливным дождем. Диана лежала в грязи, не находя сил подняться. Холодная вода заливала глаза, смывая слезы отчаяния. Ворон подошел ближе, тихо заржал и ткнулся в плечо мягким носом, призывая хозяйку продолжать путь. Она поднялась из грязи, опираясь на верную шею Ворона. Каждый шаг по деревенской улице давался с трудом, подбитые сапоги вязли в глубоких лужах.

Люди прятались за ставнями. Изредка сквозь щели на нее бросали настороженные взгляды. Дети жались к матерям, а старики молча качали головами, видя в этой изможденной фигуре дурной знак.

Она постучала в первый дом, ее кулак гулко ударил по грубой деревянной двери, обитой ржавыми гвоздями. Из щели выглянула женщина, ее лицо было серым от усталости, платок туго завязан под подбородком, глаза вызывающе оценивали чужачку. Диана заговорила, ее голос был тих, но тверд:

— Добрый вечер. Я историк, ищу ночлег. Я готова заплатить.

Женщина покачала головой, ее губы слились в тонкую линию, голос был резким:

— Нет места. Иди дальше. Чужакам тут не рады.

Диана кивнула, ее грудь сжалась от отчаяния, слезы подступали к глазам, но она двинулась к следующему дому, ноги хлюпали по лужам, дождь стекал по капюшону, капли падали на нос. Мужчина с густой бородой, пропахший рыбой и смолой, открыл дверь, его рубаха была залатана, руки сжимали топор для дров. Она повторила:

— Я историк, ищу приют на ночь. Заплачу.

Он фыркнул, его взгляд скользнул по ее потрепанному виду, голос был груб:

— Ищи другое место, нищенка. Ночь переживешь где-нибудь. Уходи.

Она обошла еще три дома. Сапоги вязли в грязи, дождь хлестал по лицу, холод пробирал до костей. Везде ее ждали закрытые ставни, холодные взгляды, слова: «Нет места», «Чужаков не берем», «Ищи в другом месте». Наконец она подошла к последнему дому на краю деревни, где свет очага пробивался сквозь щели в ставнях. Это был дом Рудольфа, пожилого рыбака с седыми волосами, свисающими на лоб, и руками, узловатыми от десятилетий работы с сетями. Его жена Марта, невысокая, с морщинистым лицом и добрыми карими глазами, возилась у очага, помешивая похлебку из рыбы, картошки и трав, чей аромат смешивался с запахом мокрого дерева и соли. Диана постучала дрожащими от холода пальцами.

— Добрый вечер… Я историк… — голос ее дрожал, слова вырывались вместе с прерывистым, сиплым дыханием. Она обхватила себя руками, пытаясь унять пронизывающий холод, но пальцы уже не чувствовали тела. — Я… я ищу ночлег. У меня есть деньги… Я заплачу, честно… — Она залезла во внутренний карман и выудила смятый кожаный кошелек. Дрожащими, посиневшими от стужи пальцами Диана развязала тесемки, едва не выронив все содержимое в грязь. — Вот, видите? Серебро… я не обману…

Рудольф приоткрыл дверь лишь наполовину. Он оглядел ее с ног до головы — мокрую, грязную, с породистым черным жеребцом, который за ее спиной казался грозной тенью. Старик нахмурился, его лицо, иссеченное морщинами, как старая кора, выражало лишь усталую настороженность.

— Нет места, девочка. Ищи дальше, — его голос был сухим и хриплым. — Чужие нам не нужны. Сейчас такое время… за серебро можно и голову потерять. Уходи.

Он уже начал тянуть дверь на себя, когда из-за его плеча выглянула Марта, машинально вытиравшая о фартук руки, вымазанные в муке. Она нахмурилась, готовая поддержать мужа, но когда взгляд упал на Диану — на ее лихорадочно блестящие глаза и то, как она едва держится за поводья, чтобы не упасть, — суровое лицо женщины смягчилось, а в глазах блеснула непрошеная слеза. Марта коснулась тяжелой руки мужа.

— Рудольф, посмотри на нее, — тихо, но настойчиво проговорила она. — Она же совсем ребенок. Промокла до нитки, еле стоит. Если оставим за порогом, море заберет ее до рассвета. Пусть войдет.

Диана шагнула ближе, ее сапоги скрипнули. Она подняла взгляд, слезы уже катились по бледным, обветренным щекам, оставляя мокрые дорожки. Голос сорвался, стал почти шепотом, полным отчаяния:

— Пожалуйста… Я не принесу бед. Мне нужен только ночлег… Всего одна ночь… Утром я уйду, обещаю. Я… я больше не могу идти… — она всхлипнула, с трудом сдерживая рыдания. — Холодно… Так холодно… Прошу вас…

Рудольф тяжело вздохнул. Его плечи поникли, он еще раз взглянул на жену, чье лицо было исполнено мольбы и той самой затаенной боли, которую они делили на двоих. Старик ворчливо буркнул, пряча глаза, чтобы не выдать своего смягчения:

— Ладно. Проходи к огню, пока не заледенела окончательно. Марта, займись ей.

Рудольф шагнул за порог и решительно отстранил Диану, забирая из ее онемевших, непослушных пальцев поводья. Девушка инстинктивно вцепилась в кожаные ремни, не желая отпускать верного друга.

— Постойте, — выдохнула она, глядя на мужчину с нескрываемой опаской. — Будьте с ним мягче. Это Ворон. Он... он не привык к чужим рукам.

Она замялась, боясь отдавать коня этому суровому человеку. Ворон был последней нитью, связывавшей ее с домом, и страх потерять его сковал грудь. Диана вглядывалась в лицо Рудольфа, пытаясь отыскать в нем хоть каплю сострадания.

— А ну, отдай. Сама с конем не справишься, только пальцы себе переломаешь. — Рудольф окинул Ворона оценивающим взглядом. — Такому зверю негоже под дождем киснуть. Отведу его под навес к сараю, вытру и насыплю овса. Иди в дом, девочка, пока я не передумал.

Рудольф потянул за узду, и Диана, наконец, разжала пальцы. Она проводила Ворона долгим, тоскливым взором, пока мощный круп коня не скрылся в густой тени старого навеса. Старик повел жеребца за собой в темноту, за стену дождя, а Марта тут же подхватила Диану под локоть, увлекая ее в спасительное тепло, пахнущее сухими травами и разогретым очагом.

Диана кивнула, ее губы на мгновение тронула слабая, почти призрачная улыбка — она словно боялась поверить в то, что порог крова наконец пересечен. Каждый ее шаг оставлял темный след на потертых досках пола, пропахшего старой солью, рыбой и древесным дымом. С каждым движением она чувствовала, как ледяные тиски понемногу отпускают тело, но внутри, под самым сердцем, все еще зияла пустота, которую не мог согреть ни один очаг.

Снаружи, под навесом, Ворон нетерпеливо бил копытом по земле. Слышно было, как пар с шумным свистом вырывается из его ноздрей — верный конь все еще не мог избавиться от тревоги, передавшейся ему от хозяйки.

Марта мягко указала на тяжелую скамью у стола. В ее глазах теперь читалась тихая, почти материнская забота, а голос обволакивал теплом:

— Садись, милая. Скорее ешь. На тебе совсем лица нет.

Диана опустилась на дерево. Ее пальцы судорожно вцепились в край грубо вырезанной дубовой столешницы — словно только эта опора удерживала ее от падения в бездну изнеможения. Когда Марта поставила перед ней миску, густой пар поднялся к лицу, лаская кожу, но внутренний холод был сильнее.

Мысли о Святославе, его предсмертный крик и топот сапог наемников, преследующий ее в кошмарах, терзали душу. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на тепле миски в ладонях, на запахе наваристого бульона, на уютном треске поленьев в печи. Но память, словно черная волна, раз за разом пробивала хрупкую плотину ее самообладания, увлекая назад — в ночь, кровь и бегство.

Марта подошла ближе. Ее взгляд задержался на подоле бордового платья. Ткань, которую Святослав в спешке кромсал ножом, теперь превратилась в жалкие, пропитанные грязью лохмотья. Женщина покачала головой и ушла в дальнюю часть дома. Послышался глухой стук крышки тяжелого сундука. Вернулась она со стопкой вещей, которые пахли горькой полынью и старой шерстью.

— Сбрасывай свои тряпки, дочка. В таком платье по нашим лесам только смерть искать. — Марта положила вещи на край скамьи. Это были добротные мужские штаны из плотной ткани, простая рубаха и кожаная куртка на меху. — Это вещи Ларса, сына нашего.

Она замолчала, поправляя складку на рубахе, и ее пальцы на мгновение задержались на ткани, словно лаская ее.

— Четыре года назад море забрало его. Шторм был такой, что лодки щепками на берег выбрасывало. Рудольф выжил — он за обломок киля зацепился, а Ларс… — Марта судорожно вздохнула, но глаза ее остались сухими. — Недремлющее море жадное. Если вцепилось, уже не отпустит. — Она подняла взгляд на Диану. — Рудольф с тех пор на весь мир волком смотрит. Каждого встречного в смерти сына винит, хоть и молчит об этом. Но ты надевай, не бойся. Вещи добрые, крепкие. Сыну они уже ни к чему, а тебе, может, жизнь спасут. В мужской одежде по дорогам сейчас теплее, да и конь твой, Ворон, за версту выдает, что ты не простая девка.

Диана коснулась грубой ткани. После шелков и тонкого сукна эта одежда казалась тяжелой, но надежной.

— Спасибо, Марта, — тихо ответила она, чувствуя, как тепло очага наконец начинает проникать под кожу. — Я сохраню их.

— Ты ешь давай, — Марта кивнула на остывающую похлебку. — Сейчас старик вернется. Он коня твоего вычистит лучше, чем себя.

Марта помогла Диане натянуть плотную шерстяную рубаху, которая оказалась велика в плечах, и затянуть пояс на мужских штанах. Бордовое платье, символ ее прежней жизни, теперь лежало в углу бесформенным грязным комом.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Рудольф. С его плаща ручьями стекала вода, лицо осунулось от холода, а в руках он держал пустую бадью. Он уже открыл рот, чтобы что-то ворчливо бросить жене, но внезапно замер. Его взгляд пригвоздил Диану к месту. Старик смотрел не на нее — он смотрел на знакомую серую куртку с кожаными заплатками на локтях, на ворот из овчины, который когда-то грел его сына. Воздух в комнате будто застыл. Челюсть Рудольфа судорожно сжалась, а пальцы крепко вцепились в дужку бадьи, отчего дерево жалобно скрипнуло.

— Марта… — его голос прозвучал низко и угрожающе. — Зачем ты их достала?

Марта не отвела взгляда. Она стояла у очага, сжимая в руках половник, и в ее осанке была непоколебимая сила.

— Затем, что живым тепло нужнее, чем мертвым, Рудольф, — тихо, но твердо ответила она. — Ларсу они больше не пригодятся. А эта девочка… Пусть носит… Храни ее Люминор.

Старик тяжело дышал, и в тишине комнаты этот звук казался оглушительным. Казалось, еще секунда — и он вышвырнет гостью вон за одно лишь напоминание о потере. Но потом он увидел глаза Дианы — огромные, полные боли и немого извинения.

— Коня я почистил, — бросил он, не глядя на женщин. — Славный зверь. Не чета своей хозяйке… крепкий. Насыпал ему овса, до утра дотянет. Садись за стол, чего стоишь. Раз уж надела одежду Ларса, носи.

Рудольф опустился за стол напротив Дианы, тяжело выдохнул и устремил на нее хмурый, испытующий взгляд. В комнате повисла густая тишина — лишь за окном неистовствовал шторм, бьющий в ставни, словно требовал впустить его внутрь.

— Откуда тебя принесло в нашу глушь, девица? — наконец произнес он. Голос старика напоминал скрип старой палубы — низкий, шершавый, пропитанный годами и непогодой. — Жеребец твой… я таких в жизни не видал. Не для пахоты он и не для простых дорог. Породистый зверь, боевой. Возит на себе либо гвардейца, либо знатного лорда. А платье то, что Марта в угол отложила? Хоть и превратилось в лохмотья, а шелк — настоящий. Сразу видно: дорогое. Не чета нашим рубахам. Кто ты такая на самом деле?

Диана замерла, сжимая ложку в пальцах. Сердце заколотилось в груди, но она заставила себя поднять голову и встретить его взгляд. Под монотонный барабан дождя и мерный треск огня в очаге она заговорила — осторожно, взвешивая каждое слово, тщательно пряча правду о своем происхождении:

— Я изучаю легенду о короле Алексе. Его последнюю битву. Песни говорят, он пал героем… Но я нашла свитки. Хочу понять, что случилось на самом деле.

Рудольф медленно отложил сеть, которую чинил. Пальцы замерли на грубых веревках, а голос прозвучал глухо, будто из глубины давних воспоминаний:

— Слышал о нем. Великий был человек… Спас нас от тьмы. Предательство — горькая правда, девочка. Оно всегда ранит больнее, чем вражеская сталь.

Марта подняла глаза от горшка. В ее взгляде мелькнуло что-то неуловимо теплое, почти материнское. Руки замерли над кипящим варевом, а голос смягчился, словно она боялась потревожить хрупкую нить доверия:

— Историк, значит? Далеко тебя занесло ради старых сказок…

Диана кивнула. Ложка звякнула о край миски, взбаламутив бульон с кусочками рыбы. Она сглотнула, стараясь вернуть голосу твердость:

— Да… Это все, что у меня осталось. Искать ответы. Искать правду. Иначе… — Она запнулась, и глаза вновь наполнились слезами. — Иначе все эти потери были напрасны.

Рудольф и Марта переглянулись. В их взглядах промелькнуло немое понимание — но ни один не решился расспрашивать дальше.

Ночь сгустилась непроглядной тьмой. Дождь яростно хлестал по крыше, а ветер, словно озлобленный странник, завывал в щелях, барабанил ставнями, будто требовал впустить его внутрь. Рудольф с трудом поднялся — старые кости захрустели, выдавая каждый прожитый год. Он провел ладонью по седой щетине и тихо произнес:

— Пора отдыхать. Завтра море будет тяжелым, а дорога — еще тяжелее. Марта, постели ей в углу у печи. Там от камней дольше всего тепло идет… Ларс всегда любил это место.

Марта молча кивнула, отставила горшок и двинулась к сундуку у стены. Пока она доставала одеяло и подушку, Диана украдкой оглядела комнату. Низкий потолок подпирали массивные балки, потемневшие от времени и копоти. На стенах висели связки сушеной рыбы, пучки трав и старые сети. В углу — полка с глиняной посудой, а рядом — узкая скамья, на которой спал, судя по всему, сам Рудольф.

Когда Марта закончила, Диана медленно поднялась. Ноги дрожали от усталости, но она все же сделала несколько шагов к своему углу. У печи было тепло — почти до боли тепло, особенно после долгого холода. Она опустилась на постель, закуталась в грубое одеяло и закрыла глаза. За спиной шептались Рудольф и Марта. Слова были неразборчивы, но интонации говорили сами за себя: беспокойство, сомнение, осторожность и жалость.

«Они не верят мне», — подумала Диана. Но это уже не имело значения. Главное — отдохнуть хоть одну ночь.

***

Тепло печи сморило ее мгновенно, как только голова коснулась жесткой подушки. Сначала вернулся холод. Ледяная соленая вода снова обжигала щиколотки. Она стояла на том самом берегу, под серым, низким небом. Песок под ногами был красным — не от заката, а от крови. Всюду лежали изломанные тела защитников ее дома.

Она узнавала их лица, застывшие в посмертных масках ярости и боли. Вот Валрик, его рука все еще сжимала обломок меча; Гримар, прислонившийся к валуну, словно просто прилег отдохнуть; Аден, чьи глаза смотрели в пустое небо. А немного поодаль, у самой кромки прибоя, она увидела Дмитрия. Того самого, кто вывел ее из города, дав шанс на жизнь. Он лежал неподвижно, и набегающие волны лениво перебирали полы его плаща, словно пытаясь утащить в морскую пучину.

— Святослав! — позвала она, но голос потонул в реве прибоя.

Он стоял спиной к ней, у самой кромки воды, отбиваясь от наседающей тьмы. Наемники. Их лица были скрыты за маской, но Диана знала эти пустые, жестокие глаза. Меч Святослава вспыхивал, как последняя искра надежды, но их было слишком много. Они накатывали волнами, погребая его под собой. Он обернулся на мгновение — его лицо было белым, как мел, а на губах застыл немой крик: «Беги!»

Картина резко сменилась, словно кто-то перевернул страницу страшной книги.

Теперь она была не на берегу, а в руинах. Она узнала это место — величественный храм Люминора в столице, где она когда-то молилась. Но теперь высокий купол был расколот, через дыры виднелось черное беззвездное небо. Мраморные статуи светлых богов лежали на полу, разбитые в крошево. Алтарь был осквернен. В центре храма, там, где веками горел священный огонь, теперь клубилась вязкая, живая тьма.

Богиня тьмы парила под разбитыми сводами, ее волосы, подобные ночному дыму, застилали небо, скрывая звезды. Стены храма стонали и трещали, священники лежали неподвижно на оскверненном полу, а кровь на белом мраморе в призрачном свете казалась черной смолой.

Из тени вышел Совикус с посохом в руке, навершие которого пульсировало багровым огнем Моргаса — жадным, первобытным хаосом. Советник смотрел на нее своими пустыми, холодными глазами, в которых больше не осталось ничего человеческого.

— Ты не убежишь от меня, Диана, — его голос гремел под сводами, отражаясь от руин. — Ты — ключ. Ты — моя.

Он медленно поднял руку, указывая на нее костлявым пальцем, и пол под ногами Дианы начал рассыпаться в прах. Но это был уже не храм. Твердый мрамор внезапно стал зыбким и холодным, превращаясь в зыбучие пески. Диана вскрикнула, чувствуя, как невидимая хватка неумолимо тянет ее вниз. Песок забивался в одежду, сковывал движения, засасывая все глубже. Она судорожно хватала воздух, пытаясь вырваться из этой удушающей ловушки, но тьма под ногами была ненасытной. Когда пески сомкнулись над ее головой, лишая кислорода, пространство вокруг внезапно лопнуло.

В следующее мгновение она появилась в другом месте.

Это был старый двор, залитый предрассветными серыми сумерками. В центре зиял колодец, из которого веяло могильной стужей. У самого края, на скользких камнях, стоял ее отец. Король Всеволод выглядел изможденным, его доспехи были разбиты, а на груди чернело пятно от вражеского удара.

— Папа! — закричала Диана, бросаясь к нему через двор.

Но в этот момент какая-то невидимая сила — густая тень — толкнула его в спину. Всеволод покачнулся и начал медленно падать в черную бездну. Диана бежала так быстро, что легкие обжигало огнем. Она прыгнула вперед, распластавшись на мокрых камнях, пытаясь ухватить его за руку, за край плаща, за что угодно… Ее пальцы коснулись грубой ткани, она почти вцепилась в нее, но плащ выскользнул из онемевших ладоней.

Отец падал молча, не издав ни звука, глядя ей прямо в глаза с бесконечной печалью. Диана перегнулась через край, протягивая руку в непроглядную пустоту колодца, но видела лишь, как его фигура растворяется во мгле. Глухой, далекий всплеск в глубине отозвался в ее сердце как смертный приговор.

Отец скрылся во тьме, и в ту же секунду край колодца осыпался, и Диана, не удержавшись, рухнула вслед за ним в ледяную пустоту. Вода сомкнулась над головой, тяжелая и черная, как смола. Диана отчаянно била руками, пытаясь выплыть, но что-то тянуло ее на дно.

Сквозь толщу воды она видела призрачные, искаженные огнем фигуры на берегу. Оставшиеся в живых наемники бродили у кромки, их глаза горели багровым светом Моргаса. Они искали ее. Они знали, что она здесь, в этой бездне, и выжидали.

Диана рванулась вверх, захлебываясь собственным криком, который застрял комом в горле. Легкие горели от нехватки воздуха, сознание начало гаснуть. Девушка перестала сопротивляться и стала медленно погружаться во тьму, глядя, как огромные багровые глаза наверху превращаются в крошечные искры.

И вдруг, когда надежда почти исчезла, сквозь черную воду пробился яркий, чистый луч. Кто-то, чье лицо было скрыто ослепительным сиянием, протянул ей руку. Твердые пальцы коснулись ее ладони, крепко сжали ее и рванули вверх, прочь из ледяного плена колодца...

Диана резко дернулась и открыла глаза.

Она сидела на постели, тяжело и часто дыша, ее рука была вытянута вперед, словно она все еще пыталась за кого-то ухватиться. В комнате было светло — серое утро прокралось в дом через щели ставней. Сердце колотилось в груди, но ощущение чужой ладони на своей коже было настолько реальным, что Диана невольно посмотрела на свои пальцы.

— Это был всего лишь сон… — прошептала она, пытаясь унять дрожь в теле.

Но в глубине души она знала: это был не просто кошмар. Кто-то или что-то присматривало за ней, даже когда боги тьмы пытались ее уничтожить.

Рядом послышался тихий шорох. Марта уже хлопотала у очага, стараясь не шуметь. Запах свежего хлеба и сушеной мяты медленно вытеснял из памяти запах могильной стужи и зыбучих песков. Диана попыталась встать, но ноги все еще были ватными, а перед глазами плыли образы погибших защитников: Валрика, Гримара, Адена, Дмитрия… И Святослава, яростно сражавшегося на берегу реки.

— Доброе утро, — голос Дианы все еще слегка сипел. — Мне пора собираться. Дорога не ждет, а мне нужно успеть до следующего поселения до заката.

Диана потянула на себя сапоги, ее пальцы судорожно вцепились в кожаные голенища. Она старалась не смотреть Марте в глаза, чтобы та не увидела в них остатки ночного ужаса.

— Не торопись, дочка, — мягко проговорила Марта, заметив движение гостьи.
— Рудольф ушел в море еще до рассвета. Как только ветер стих и небо прояснилось, он сразу вывел лодку. Сказал, после шторма рыба будет дурная, надо сети проверять, пока солнце не взошло. Он вернется только к вечеру.

— Я не могу задерживаться, Марта, — Диана старалась придать голосу твердость, маскируя тревогу. — Мои исследования… время уходит. Каждая задержка отдаляет меня от истины, которую я ищу.

Марта подошла ближе и решительно преградила путь к выходу, положив теплую ладонь ей на плечо.

— Истина твоя никуда не убежит за пару часов, а вот ты с коня свалишься. Посмотри на себя — бледная, как привидение. По небу видно — к полудню со стороны островов густой туман придет, окутает берег так, что вытянутой руки не увидишь. Рудольф-то дорогу домой по памяти найдет, а ты в лесу заплутаешь или со скалы сорвешься. Останься еще на день. Пережди.

Диана замерла. Марта права: выезжать в таком состоянии — значит погубить и себя, и Ворона. Но инстинкт кричал внутри, требуя бежать как можно дальше.

— Один день… — тихо повторила Диана, глядя на кружку горячего отвара, которую Марта уже подвинула к ней. — Хорошо. Наверное, мне действительно нужно немного прийти в себя.

Она медленно опустилась обратно на скамью, обхватывая теплую кружку ладонями. Искушение побыть в этой тишине и безопасности было слишком велико.

— Вот и славно, — улыбнулась Марта. — Ешь хлеб, он еще теплый. Сегодня в деревне будет тихо. Никто тебя не потревожит.

Диана кивнула, но ее взгляд невольно метнулся к двери. Она осталась. Но рука, сжимавшая кружку, все еще подрагивала, а в ушах на мгновение снова возник шепот из сна: «Ты — моя».