Две рецензии (окончание)⁠⁠

Начало статьи Две рецензии

П.Керженцев, бывший журналист и дипломат, перо которого гораздо бойчее, на мой взгляд, чем у вялого Литовского, в 1936 году занимал должность председателя Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР. Статье в "Правде" предшествовало его Письмо Сталину и Молотову от 29.02.36, с которого та самая анонимная статья и списана как под копирку.
Само её название "Внешний блеск и фальшивое содержание" уже "кусается", задавая сварливую и язвительную тональность дальнейшему тексту. Именно Керженцеву разрешено осветить конфликт Мольер - король, который сознательно замолчали
предыдущие рецензенты. И не только осветить, но и провести параллель между историческими героями пьесы (Мольером и Людовиком 14) и современными - Булгаковым и Сталиным.
У Керженцева основная мысль пьесы сформулирована аж дважды и предельно четко:"Он хотел в своей новой пьесе показать судьбу писателя, идеология которого идет вразрез с политическим строем, пьесы которого запрещают".
"Он хочет вызвать у зрителя аналогию между положением писателя при диктатуре пролетариата и при «бессудной тирании» Людовика XIV," - ну это уже для совсем непонятливых читателей, чтоб уж наверняка дошло.-
В таком плане и трактуется Булгаковым эта «историческая» пьеса из жизни Мольера".

Далее К. поясняет, почему содержание пьесы "фальшивое", разбавив официальный язык статьи хлесткой метафорой "ядовитый пустоцвет": "Несмотря на всю затушеванность намеков, политический смысл, который Булгаков вкладывает в свое произведение, достаточно ясен… Если оставить в стороне политические намеки автора и апофеоз Людовика 14, то в пьесе полная идейная пустота - никаких проблем пьеса не ставит, ничем зрителя не обогащает, но зато она искусно в пышном пустоцвете подносит ядовитые капли".
"В результате мы имеем пышный, местами технически блестящий спектакль, но совершенно искажающий эпоху и образы ведущих исторических фигур того времени. Зритель видит мудрого монарха Людовика и жалкого писателя Мольера, погубленного своей семейной драмой и кознями некоей таинственной "кабалы"".

Заканчивается докладная записка следующими предложениями: снять спектакль (К. предлагает театру САМОМУ снять пьесу, но мы-то знаем, как это делалось на практике), поместить в "Правде" "резкую редакционную статью", разобрать пьесу в других органах печати (понятно заранее, в каком ключе будет вестись этот разбор).

Тут же театрам и драматургам К. разъясняет без всяких обиняков: "...мы добиваемся не внешне блестящих и технически ловко сыгранных спектаклей, а спектаклей идейно насыщенных, реалистически полнокровных и исторически верных..."
То есть на первом месте непременно должна быть "идейность", а все остальное будем "резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонита".

Да... Это вам не Осаф Литовский... После прочтения Письма К. (а письмо является официальным документом), сразу понимаешь, что попал Булгаков своим "Мольером" режиму не бровь, а прямо в глаз! Как они лихо усмотрели аналогию между кабалой, мушкетерами (намёк на чекистов) и собственной политикой, проводимой в отношении писателей, композиторов, художников, требуя от них агиток в духе соцреализма и запрещая и преследуя подряд все не укладывающееся в эти рамки.
Но вернемся к тексту письма, от статьи в "Правде" мало чем отличающемуся. В глаза не может не бросаться несколько противоречий.

1. Если у Булгакова Мольер (сам Булгаков) "жалкий", а Людовик (Сталин) "мудрый", то чем вождю не угодила такая параллель, которая была им замечена сходу?

2. Называя Людовика 14 исторического "мракобесом" и "тираном" и пеняя автору на то, что он этот образ исказил, К. как будто не замечает слов Мольера в конце пьесы, обращеных к королю:"Тиран! Долой бессудную тиранию!" Вернее, замечать-то замечает:"Эта сцена завершается возгласом: «Ненавижу бессудную тиранию!» (Репертком исправил: «королевскую».)", - но делает вид, будто этих реплик совсем нет в пьесе.

3. Керженцев выражает сомнение, что зрители поймут политические намеки, вложенные в пьесу:"Несмотря на всю затушеванность намеков, политический смысл, который вкладывает Булгаков в свое произведение, достаточно ясен, хотя, может быть, большинство (!!!) зрителей этих намеков и не заметят". Тогда к чему вся эта возня с организацией рецензий в ведущих СМИ, составлением официального письма Сталину - Молотову и, наконец, запретом спектакля, если зрители все равно "не поймут"? И пьеса будет ими воспринята на уровне заурядной семейной драмы?

4. Керженцев был отлично знаком с текстом пьесы ещё на стадии репетиций спектакля, он как главный чиновник дал разрешение и на ее щедрое финансирование (360 тыс.руб), и на постановку. Разве отцензурировнный текст, звучащий на премьере и вызвавший такую его бурную реакцию, был изменён?

На Письме есть резолюция Сталина "согласен с Керженцевым". Безусловно, Сталин, внимательно изучавший подобные документы от подчиненных, адресованные ему лично, противоречий этих не заметить не мог. Но почему-то согласился с К. Ясно, что письмо К. не являлась его инициативой, а было продиктовано Сталиным же. Тогда вопрос выше под номером 1 адресуем Сталину: почему он неуютно себя чувствовал в роли покровителя искусств - мудрого и справедливого Людовика, своеобразно расправляющегося и с доносчиками на Мольера (унизил актера Муаррона, предложив ему работать полицейским, а отца Варфоломея посадил на 3 месяца в тюрьму)?
Известно, что Сталин мнил себя другом писателей, он многим из них не только покровительствовал, но и лично редактировал их произведения, состоял в переписке (у Бенедикта Сарнова есть большое исследование на эту тему "Сталин и писатели", рекомендую прочесть, оно того стоит),
но вот в роли Людовика, повторюсь, Сталину некомфортно настолько, что он запрещает спектакль.
Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение по этому вопросу, а потом поделюсь своей версией.