Д.Т.С
Часть 3
* * *
День близится к концу. Пора подумать, где я остановлюсь на ночь. Стена леса отступила от дороги метров на триста, и теперь между ней и дорогой лежат какие–то овраги. Довольно глубокие – из них, бывает, торчит верхняя половина сосны, а то и макушка берёзы. Удивительно, но склоны довольно пологие, поросли травой, а на дне, когда я подошёл поближе и пригляделся, явственно прослеживается хорошо протоптанная тропинка.
Помнится, однажды, в заросших лесом оврагах, только других, я уже бывал. Десятый класс, гитара, костёр и песни, песни до поздней ночи. Мне тогда нравилась одна девчонка из нашего класса, но... я не нравился ей. И у того костра я сидел с друзьями – но всё равно один. И про то, что «всё идёт по плану», пел со всеми – но один. И про «звезду по имени Солнце», про пачку сигарет.
Наверное, даже хорошо, что тебя тогда не было там. Слишком многое бы тогда случилось в моей жизни иначе – а я бы этого не хотел... сейчас. Тогда – понятное дело, было совсем другое, и хотел я другого, того, что не случилось. Да ещё как хотел, по три раза на дню – а вот как вышло, всё обернулось дымом с белых яблонь, все, как завещали многоуважаемые классики!
Кто видел один овраг – видел их все? Сомневаюсь, что это так, но что–то общее определённо есть: я довольно хмыкаю, глядя на костровище на небольшой, в пол человеческого роста и очень пологой кочке, к которой меня привела тропинка на овражьем дне. Сквозь край «кочки», что, очевидно, когда–то грудой земли свалилась со стены оврага, проросла основательная сосенка в полметра охватом, и потому травы на кочке почти не было: через плотный ковёр из прошлогодних иголок не особо–то порастешь.
В паре метров от кострища обнаружилась небольшая, в пару «плетёнок», поленница. Она немного покосилась от времени, но особой гнили я не заметил: дрова как дрова.
Ну что ж, решено: остаюсь здесь. Ну, а где овраг – там и река. Должна же вся эта вода, которая здесь поработала, куда–то уходить!
Беру котелок: сначала вода, но вечер долгий, и потом хорошо бы успеть поискать какую–нибудь засохшую лесину и по возможности превратить её в дрова: поленница – дело хорошее, надо её пополнить. Брать – это любой может, а вот отдавать...
Горит мой костерок. Пощелкивает. Осыпаются мало–помалу красные угли. Дымится чай в эмалированной кружке. Чёрный, как ночное августовское небо. Ну–ка, где там большая, где Малая Медведица? Вон большая. А малую – как не умел находить, так и не умею. В котелке булькает варево: перловая крупа и тушёнка. Жестяная банка с оторванной бумажной этикеткой стоит на деревянном чурбачке, который сегодня заменяет мне стол. Надо закопать её, не люблю мусорить. На отогнутой крышке, в центре выдавлены цифры. 10.06.18.
Воздух тих и прохладен. Дневные шумы закончились, и в свои права мягкой поступью неведомых лап, сонным взмахом птичьего крыла, жёлтым светом тёплой, но уже остывающей луны, вступает ночь.
* * *
Вот мы и собрались здесь. Гулкая, хоть и небольшая аудитория. Открытые окна, в них лениво залетает с улицы тополиный пух. Десятое июня 2018 года.
Я помню, это была обычная рекреация, расширение в коридоре. В ней ещё можно было дышать, не открывая для этого окна. На стенах, как сейчас, висели таблицы и графики, только нарисованные от руки. Тушь, гуашь... Прозрачные плёнки трафаретов. Красный цвет. Много красного! Всё какие–то знамёна вздымаются, и силуэты тракторов, и сеятели разбрасывают зёрна.
Интенсификация!
Ускорение!
Гласность!
Продовольственная программа!
Госагропром СССР!
Учет! Контроль!
Сцепляю ладони между собой. Как я оказался здесь – это понятно. Я и не понимаю, и – одновременно не хочу понять, как здесь оказалась вся моя огромная, бескрайняя, непобедимая страна.
...Демонстрации. Седьмое ноября, день Великой Октябрьской Социалистической революции. Всё в кумаче – флаги, лозунги, клятвы – и никто, почти никто не верит что, что провозглашает и чем клянётся.
Со стороны посмотришь – надо же, все, как один! А поваришься в этом, как я, не один десяток лет, и понимаешь, что на демонстрации из нескольких сотен человек – коммунистов – не по профессии, а по убеждению – еще попробуй найди. И уж точно – не среди тех, кто в партии хоть чего-то там занимает, восседает в каком-нибудь еще третьестепенном, но уже креслице. Все эти активисты, профсоюзные болтуны, секретари парторганизаций, а по сути – человеческий хлам.
И к чему нас это привело? Тридцать лет прошло с последней демонстрации на 7 ноября. Разве это много? Оказывается, если измерять скоростью распада организации, то да. Содержание сгнило, а за ним расползлась и форма. Хотя, конечно, инерция – великая вещь. Ведь на все девяностые хватило.
Сколько тут народу было раньше – не продохнешь! Все девяностые, все двухтысячные. Спасибо «проклятым коммунистам» за демографический пик в восьмидесятых. Детишки подросли, вот и до ВУЗа доросли. Все хотели быть, по новой моде бухгалтерами, финансистами, на худой конец – экономистами, и пёрли, пёрли толпой, пёрли так, что пришлось загородить всё что можно и нельзя, понаделать клетушек, где мы с ними сошлись нос к носу, в тесноте и духоте, так, что я, только приближаясь к аудитории, уже понимал – бухгалтера пришли, полторы сотни девчонок в самом соку, и какие бы они ни были чистюли – а этот молодой, живой, здоровый дух в здоровом теле – он в аудитории будто настоялся, и опьянял меня, и я читал, читал им лекции – и про мировую экономику, и про фондоотдачу, и про трудовые ресурсы, и стихи к 8 марта, из Гомера, пусть знают, вот что значит – профессор поздравил!
А на практиках – да в этой самой бывшей рекреации – сидели с ними нос к носу. Так, что, чтобы его к доске пригласить, надо самому в сторону отойти, к окну, и стул свой задвинуть под стол, а иначе он, студент, у доски не уместится, ему мой стол и стул будет мешать...
А потом мы стали не нужны. Прошел, прошел ажиотаж. Перекормили страну юристами и экономистами. Стало модно в другие города поступать. Да и эти... Я смотрю на коллег. Я их помню – студентами. Я знаю, чего они стоят, эти кандидатки наук, эти доцентки. Из всех выпусков здесь оставались – надолго, так, чтобы прорасти на факультете – далеко не лучшие, скорее, обычные, средние. Заурядные... Но с самомнением. Опыта работы на производстве у них уже не было – отрасль в девяностые просто и без прикрас издохла. А раз опыта нет – и понимания нет. Не их вина, их беда. Их вина – в том, что зная это, они всё равно принимали себя чересчур всерьёз.
А я им говорил! Давайте новые специальности открывать, бухгалтера и финансисты – это не навсегда. А что они? Отмахивались... Я для них – динозавр. Выживший из ума старик. Атавизм.
Думали, что то, что они успели ущипнуть с боков пронесшихся мимо них перемен, то, что они привыкли называть «экономикс» будет их кормить до конца жизни – и они же читали детишкам, что вот, дескать, есть экономические циклы, Китчин, Жугляр, Кузнец и Кондратьев... А спрос на бухов и финансистов – это другое, это будет всегда.
Ха. Ха.
Смешно.
Окидываю взглядом аудиторию. Вот мы и собрались, вся кафедра. Двенадцать человек, из них два лаборанта.
Кафедра... Вот это уже смеха не вызывает. Ссыпать в один черный мешок для труповозки обломки четырёх кафедр, и делать вид, что все нормально – какой же это идиотизм.
А что вы хотели? Нагрузки нет.. Нет работы. Вот уже лет семь как каждый год кто–то уходит.
Первой ушла молодёжь. Вот ещё вчера хоть кто–то шёл в ассистенты и в аспиранты – а сегодня не загонишь палкой. И те, кто есть – ушли. Я одному своему позвонил – куда, мол, пропал? – А он смеётся в трубку. «Я, говорит, гражданство получил, ушёл туда, где деньги платят, а за десять тысяч, за МРОТ, пусть у вас какой-нибудь дурак пары ведёт, ректор, или кто там придумал такую зарплату, я не знаю... А я вашу науку за такие деньги орально имель и на х... вертель». – А что я ему скажу? Давай, мол, за идею, на высокой сознательности, не хлебом единым? Так это я мог до 1991 года так сказать, а сейчас другое. Сейчас рынок, и он, хоть и хам и матерщинник, а по существу – прав. И голова у него светлая, и дипломная работа была отличная – но много ли толку от того, если он свои способности пустил на свое личное счастье, а мог бы – на благо всего общества, всей страны?
Потому я и «динозавр».
А потом посыпались. Каждый год конкурс. Выявить, кто то-ли фанатик своего преподавательского дела, то-ли кому некуда больше деваться, то-ли и то и другое.
Поначалу кто-то уходил сам, или уменьшались часы, но теперь остались те, кто реально не хочет или не может уходить... И это значит, сегодня попытаются кого-нибудь съесть. Как банку консервов... или, в моём случае, выкинуть, как банку консервов старых, даром, что на этикетке написано «профессор».
Доктора наук они бы не тронули. Но я – не доктор, всего лишь кандидат. «Холодный профессор», и разогревать уже поздно: семьдесят миновало, я для них – отработанный пар.
Усмехаюсь. Ну что ж, посмотрим. Кто и как себя проявит. Что скажете, ученики... Впрочем, они уже говорят.
* * *
–...А кого тогда предлагаете, Леонид?
– Кого–нибудь ещё!
Набычился Леонид, удар держит. Оксаночку я знаю, студентка моя. Вкрадчивая, тихая, корректная – и совершенно беспощадная к тем, кто ей по какой–либо причине мешает. Со мной, конечно, безукоризненно вежливая, а вот уборщицу, которая, по незнанию, обратилась к ней то ли за помощью, то ли за разъяснениями (раньше-то, когда в кабинете обитали другие, ранешние – так было можно!), говорят, приобняла за плечи, вывела из своего проректорского кабинета: мол, пойдёмте. Та и пошла. Вышли они из приёмной, и Оксаночка указывает ей на отдел кадров со словами: «если вам что–то не нравится, увольняетесь там». И вежливо, и хамски одновременно.
– Нет, всё-таки кого Вы, Вы лично предлагаете, Леонид?
– Кого–нибудь ещё!
А я его помню аспирантом. Пришёл, попросился – а я и не отказал.
У меня хорошо защищались – я лентяев не держал. Вот и он защитился, день в день. Усмехаюсь. Угадал! В последний день третьего года очной аспирантуры, когда обычно аспирант ещё и не думает выходить на защиту, максимум – добивает «кирпич» будущей работы.
И он меня всегда поддерживал. Что при первом слиянии моей кафедры, которой я отдал чуть не сорок лет жизни, что сейчас. Оксаночка – доктор наук, профессор. А Леонид – это мой вам ответ, всем, кто меня зажимал. В тридцать лет никто из вас и ваших не защищал докторскую – а он защитил. И потому может сейчас на равных с вами разговаривать, и не соглашаться, и не подвинете вы его никак. Вижу, как вы поджимаете губки куриными з****цами, как розовеют от злости обычно бледные лица. Приятно. Ни я, ни он не будет отмалчиваться и ползать на брюхе. О, пошёл в наступление.
– Почему вообще возникает вопрос об уходе работника с учёной степенью, когда в штате остаются ещё работники неостепененные?
Оксаночка понимает, что её хитрость с тем чтобы «спрятать», не упоминать, и не «светить» на заседании БД, старшего преподавателя «её» кафедры, которую инородным телом вбили в мою кафедру при объединении – не удалась. И всё же пробует побороться и здесь – уважаю, хоть ты мне и неприятна, но характер у тебя есть, признаю́.
– БД заканчивал профильный вуз, в Киеве (сто лет назад, ещё при СССР, мысленно добавляю я) – кто, как не он, сможет...
– Оксана Григорьевна, При всём уважении к БД не будем всё же сравнивать старшего преподавателя без учёной степени с кандидатом наук и ваковским профессором?
Хорошо Леонид вопрос поставил. Тут почти все собрались, кроме него и Оксаны, кандидаты наук. И по отдельности они против Оксаны не тянут, а вот вместе – вполне, особенно на тайном голосовании. И уж я не знаю, что должно быть в голове у человека, который, будучи кандидатом наук, возьмётся пилить под собой сук, голосуя, фактически, за то, чтобы кандидатов стало можно...
Выходим из корпуса. Под ногами – мягкий от летнего солнца асфальт. Я помню, как его укладывали перед корпусом – Это был... 69–й? 70–й? С тех пор и лежит, и лежит хорошо, нас всех перележит еще. Я поработаю здесь ещё год – в следующем году меня съедят всё равно. Леонид поработает дольше – хотя он признался, что всерьёз собирается уходить отсюда.
Перед моими глазами проносятся обрывки воспоминаний, напирают друг на друга образы. Студенчество – здесь. И работа в хозяйстве. И возвращение в ВУЗ. Аспирантура, кандидатская, доцентство – и, наконец, звание профессора. Не благодаря – вопреки. Не выслуживался. Не говорил приятные вещи. Не ел с руки. Не заискивал. Работал. Как заведено было в нашей крестьянской семье – на совесть.
Заведовал кафедрой – и сейчас, вместо того, чтобы уходить побитой собакой, как ушли многие другие, я ухожу с гордо поднятой головой: я уйду, когда решу – сам. Не вам мне указывать. На следующий год.
Леонид... Я вас защитил за свою жизнь почти два десятка. Кто-то ушёл раньше – мало ли, переезд, другая работа, дело житейское. Но есть и те, кто остался. И кто из них, когда начальство решило, за меня вступился? Кроме тебя, да еще Сергей Андреича – никто. Своя рубашка ближе к телу. А вот в тебе – не ошибся.
* * *
Проснулся вроде бы и рано – чуть не с первыми лучами солнца – но успел выспаться так, будто валялся целые сутки. Странно всё же в этом походе. И вижу лучше даже, и дышится легко, и даже сон будто целебный. Нет, дудки, следующий отпуск – никаких отговорок, снова пойду этим маршрутом. Никакого моря не нужно, тем более – там, за тонкой лентой леса, где я брал воду, оказалось не маленькое такое озеро с чистейшей, прозрачной водой.
Искушение порыбачить оказалось слишком сильным, И сегодня я перенесу стоянку ближе к озеру, тем более, что старое, но вполне узнаваемое кострище есть и там.
Уха из пары карасей, двух ершей и одной плотвички оказалась просто объедение, хотя и довольно жидкая. Картошки нет, но макароны из полупустой пластиковой банки вполне годятся на замену. Маленькие, аккуратные улитки из муки моей любимой марки. Хотя, перед кем здесь рисоваться! Какие дешевле – такие и любимые. Такие же я пару раз клал в тележку в супермаркете. Придумали у нас одно время такие тележки, в которые можно, пройдя через кассу, положить что–нибудь для тех, у кого с деньгами полный пролёт. Назвали «тележка добра», и первое время в них, действительно, даже что-то лежало. Может быть, самое простое – крупа, макароны – но ведь лежало. А потом мой дружок, Гера, рассказал, что эту тележку «на его глазах» продавцы завезли обратно в магазин и выкатили снова, но уже пустую; а потом добавил: а что не увезут обратно, то те, кто берёт эти подачки, обменяют на спиртное или на курево.
– Так ведь это я не столько для них кладу, сколько для себя...
– Что, хочешь на макаронах в рай въехать, незадорого?
– Да ну тебя! Я беззлобно машу на него рукой, потому что знаю – в чём-то он прав. В чём-то, я верю! – прав и я. Но после того разговора я больше ничего не клал в ту тележку: ни макароны, ни что–то ещё.
Она мне, это тележка, ещё пару раз попадалась на глаза, в ней было всё меньше продуктов. В последний раз, когда в ней что-то было – я запомнил это! – болталась одинокая пачка ячневой крупы. Потом тележка несколько лет стояла пустая, а потом уже куда-то исчезла окончательно.
В каком году я её видел в последний раз? 2024? А клал туда что-то? 2020? задумчиво верчу в руках обрывки одноразовых бумажных пакетиков с перцем.
Prod: 2/2020
Exp: 2/2024
Бывают же совпадения...
Хотя – мало ли что бывает, я вот, допустим, сколько иду – а ни одной живой души не встретил, одни тропинки, кострища, да другие следы. Там – обрывок сигаретной пачки, там – пустая, выцветшая от солнца алюминиевая банка. А людей – нет. Дела...