До понедельника⁠⁠

Сижу и жду понедельника. На этот день назначена операция — диагностическая, точное название я даже не запомнил. По сути врачи вскроют и посмотрят своими глазами то, что пока видели только через КТ и биопсию.

До этих выходных я, кажется, держался.

Два онколога, у которых я успел побывать, говорили примерно одинаково: то, что у меня, лечится. Настраивали на боевой лад. Я им верил. Единственное, что меня по-настоящему пугало в эти дни, — это потеря заработка на время лечения. Как оказалось, это было роскошью — бояться такой ерунды.

Заведующий сказал иначе. Прямо, без смягчения: вероятно, у меня рак четвёртой стадии. По совокупности данных, до операции, до окончательного стадирования — но сказал.

Я своим студентам рассказываю про подобные ситуации на разборе врачебной коммуникации. Про то, что за такие фразы приводит к написанию жалоб и даже к разбирательствам. Про то, что за категоричностью почти всегда стоит защитное поведение — врач страхуется, называя худший сценарий, потому что если сбудется — он предупредил, а если нет — все счастливы. Я это понимаю. Я его не обвиняю. Я сам достаточно циничен там, где надо выдерживать напряжение работы. Но одно дело — объяснять механизм в кабинете, другое — жить в теле, которому эту цифру только что назвали.

А накрыло меня не тогда.

Накрыло пару дней назад, когда я случайно попал на какой-то ролик. Не помню какой. Помню только, что там был закадровый голос отца и сменяющиеся кадры: отец стареет, ребёнок растёт. Обычная штука, из которых собирают миллион таких же роликов. Я смотрел, наверное, минуту. Потом что-то во мне сломалось, и я довольно долго не мог собраться.

Восемь лет я работаю с людьми. Учу их замечать, как эмоции обходят рациональные защиты сбоку. Показываю, что когниции держат периметр, а образы прорываются мимо него — через ассоциацию, через идентификацию, через что-то, что не проходит через слова. Всё это правда. И вчера это случилось со мной ровно так, как я объясняю. Не через слова заведующего. Через чужого отца в чужом ролике.

Оказалось, что всё, чего я на самом деле боюсь, — это не успеть увидеть, как растёт моя дочь.

За эту неделю у меня уже сместился фокус. Раньше я думал про заработок, про клиентов, про то, как удержать практику на время лечения. Сейчас мысли только об одном — выжить. Всё остальное вымылось как-то само, без моего участия. Я понимаю, что «просто выжить» — режим на короткую дистанцию, а мне предстоит длинная. Но пока — так.

В субботу проведу последнюю пару со своими студентами. Мне это преподавание было важно — не как заработок, а как отдельная часть жизни, которую я любил. Замену уже нашли, прерывать курс нельзя. Это первое, что рак у меня забирает вживую, руками — а не в моей голове.