Девочка из Лисьего переулка⁠⁠

Брата Маргрет вырастили в зеленом аквариуме. Каждый год на неделю его забирают люди в серых костюмах, а по возвращении домой он выглядит больным. И однажды Маргрет узнает, почему.

I Маргрет
II Дэйв

В ее ладонях таяло стекло. Отражения звезд разбивались мириадами огней и пропадали, устало осыпавшись вниз. Подол короткого платья съедала вода, прижимала мокро к ногам.

Мэй посмотрела на — уже свои — бледные пальцы, расплескала время сквозь них, запрокинув голову. Низкое небо оплетало, ложилось на плечи мягко и бесшумно. Со спины обняли руки, так похожие на его. Обхватили за плечи, прижав к груди. Мэй закрыла глаза, расслабившись, отдавшись во власть все еще непривычного тепла человеческого тела.

Горячий запах обволок сознание. Фаланги пальцев мягко прильнули к мужским запястьям, скользнули по предплечьям и выше, зарылись в короткие темные волосы на затылке. Когда острый подбородок коснулся щеки, Мэй повернулась навстречу, нежно проведя носом вдоль скулы. Ее новое сильное и здоровое сердце отчаянно затрепетало, поддавшись неприручимому веянию.

Прикосновения — почти его, чувства — совсем как тогда. И сильная ладонь обвивает шею, подчиняя себе. Будто не минуло сотен лет.

~
В тот год лето выдалось жаркое, и они с братом часто играли на улице. Высокий дуб отбрасывал тень, укрывавшую детей от солнечного пекла. Они смеялись и кружились, крепко держась за руки, а в конце, запыхавшись, упали в траву.

Мэй повалилась сверху, прижавшись к его плечу. Даже сейчас она помнила широкую белоснежную улыбку и слегка выступающий справа клык. Синие глаза, в которых можно утонуть.

Она потянулась вверх, поцеловав его в лоб, удивившись своему порыву, он лишь крепко обнял ее в ответ, рассмеявшись вновь.

Шейный платок, который он носил, не снимая, съехал в сторону, и Мэй увидела черную татуировку лиса, выжженную на коже клеймом. Она потянулась, чтобы коснуться, но внезапно брат отстранился и сел, пугливо закрывшись руками.

— Никогда, никогда и никому ты не должна говорить, что видела это, — испуганно зашептал он, — обещай мне, Мэй, обещай.

Конечно, она пообещала. Брат вскочил на ноги и бросился к дому, оставив ее одну в траве среди стрекочущих и жужжащих насекомых.

Мэй растерянно смотрела ему вслед и ощущала себя как никогда по-настоящему одинокой. Тогда ей было всего семь.

~
Мэй знала, что отец жестоко избивал брата. Она пряталась в комнате, притворяясь, что спит, но слышала тихие поскуливания и не понимала, за что с ним так.

В те жуткие ночи ей не спалось, она вставала засветло и уходила в лес за травами. Возвращалась к восходу солнца, провожала отца в поле, а после готовила зелья и снадобья, о которых ей рассказала добрая знахарка из соседней деревни. Знахарка говорила, что брат Мэй обременен проклятием и даром одновременно, о которых никому нельзя знать. Если Мэй хочет ему помочь, то должна молчать.

Мэй так и поступала. Размельчала травы, пропитывала забродившей настойкой и аккуратно протирала синяки и ссадины, легко касаясь болезненно-белой кожи. Отец редко разрешал брату выходить на улицу, словно боялся, что его кто-то увидит.

Брат не смел перечить, и Мэй украдкой приносила в дом шишки и грибы, чтобы порадовать его. Ее зачаровывала бесконечная печаль в синих глазах и тихая грусть, не покидавшая их.

Он никогда не жаловался, это Мэй отчетливо помнила.

Однажды отец вернулся с работы не один. Вместе с ним в дом пришел человек в красном колпаке. Мэй не знала, почему, но испытала первобытный ужас, увидев его.

Гость сел за стол, Мэй поднесла ему воды, и тот широко ей улыбнулся — все его зубы были черные как смоль.

Рука дрогнула, ковш упал, расплескав воду. Отец отвесил Мэй звонкую затрещину и сказал позвать брата, она не посмела возразить. Гость придирчиво осмотрел мальчишку, заглянул в рот, уши, ощупал со всех сторон, после чего одобрительно покивал, сказав что-то на непонятном языке. Отец повеселел, достал бутыль настойки и отослал детей спать.

Дождавшись, пока взрослые напьются и провалятся в сон, Мэй пробралась к брату, крепко его обняла, прижав голову к груди. Он плакал.

— Они убьют меня.

Его тихий голос прозвучал уверенно, оттого дрогнуло сердце. Он не сомневался в своих словах, потому Мэй не могла не поверить.

— Давай, убежим, — прошептала она, испугавшись собственной храбрости, — пока они спят. Давай.

Брат поднял измученный взгляд на нее, в темноте его глаз было почти не видно. Он смог лишь кивнуть, и Мэй взяла его за руку.

Они не брали ничего, боялись нашуметь, на цыпочках прошли мимо спальни. Дверной засов скрипнул, заставив застыть на месте, пугливо оглянувшись назад — из комнаты отца донесся храп. Облегченно вздохнув, дети выскользнули на улицу.

В лицо ударил холодный ветер, ночь выдалась ясная, полным диском сияла луна. Они добежали до ограды, Мэй потянула калитку на себя и замерла, ощутив тяжесть ладони на плече.

За ее спиной стоял мужчина в красном колпаке. Он схватил Мэй за плечи, худые пальцы впились до боли, цепко забрали к себе. Мэй тихонько вскрикнула, вспомнив, что будить отца нельзя. Ее потянули вперед, она забилась в руках пойманной птицей, схватила за руку брата, оглянувшись.

Он остолбенел. Мэй потянулась к нему в бессильной попытке вырваться… брат отпрянул. В его полных ужаса глазах отразилась жалость, но слепой испуг растопил ее. Ступил назад, попятившись, раз, два… Бросился бежать. Мэй рванула следом, но жестокие руки притянули назад, окутав необъятной тьмой дурно пахнувшего плаща.

Ее завернули как в тугой мешок, стало трудно дышать, в нос и горло забилась пыль, заставив закашляться. Болью в позвонках отозвались острые камни, впившиеся под ребра — Мэй упала на землю, ее поволокли. Она задыхалась, пыталась выползти из облепившего кокона, но тщетно. Ткань натянулась, подняли в воздух, перекинули через седло лошади. Мэй чувствовала горячий бок и слышала расторопное дыхание. Мужчина глухо выругался, залез следом и погнал вперед. Каждый скачок отдавался болью в животе, должны были остаться синяки. Через какое-то время Мэй отключилась, устало закрыв глаза.

Ей снилось цветочное море и свежий летний день. Они с братом шли под руку сквозь высокую траву и улыбались, счастливые. Они освободились от власти отца, и теперь были только вдвоем.

Чудесное мгновение прервал отвратительный скрежещущий звук, свалившийся с небосвода. Мэй с трудом разлепила веки, взгляд уперся в грязный потолок, с которого свисали непонятные травы. Некоторые из них, ароматные и собранные в аккуратные пучки, Мэй знала. Другие видела впервые. Были среди них и совсем удивительные, темно-синие и светящиеся изнутри.

Но как мирно выглядели они, так же сурово смотрелись засушенные части животных и их кости, заботливо разложенные по полкам. Чем ниже по ним скользил взгляд, тем больше возникало на деревянных прибитых к стенам доскам глиняных горшков и стеклянных бутылей. Внутри них творился хаос. Там ползали мелкие насекомые, плескались в зеленой жидкости глаза и челюсти, а местами горело белое пламя.

Мэй с трудом покосилась на свои руки и ноги, охваченные ремнями, привязанные к длинному столу. Напротив в камине плясал огонь.

— Ты хоть знаешь, как редко рождаются люди с меткой черного лиса? — скрипучий голос заставил вздрогнуть. — Я тебе скажу: раз в тысячелетие. Из-за тебя я этот шанс упустил. Мой лучший экземпляр сбежал, оставив лишь бледную тень. Как хорошо, что у вас общая кровь.

Человек в красном колпаке подошел к огню, выдвинул накаленный поднос с инструментами и поднял вверх иглу, придирчиво ее осмотрев.

— Я собираюсь выкачать ее из тебя всю. Посмотрим, на что ты сгодишься.

Мэй испуганно замычала, кляп не давал ей говорить. Она зажевала кусок тряпки, размоченный слюной, и чуть не задохнулась, когда человек поднес иглу к руке; от наконечника тонкой струйкой поднимался дым.

Прикосновение обожгло яркой болью, ударило в нос дурным запахом паленого мяса. Мэй изогнулась в спине, истошно вгрызшись зубами в кляп, сейчас она была ему рада. Иглу вогнали глубже, будто решили сжечь все ее внутренности.

— Раз, два, — со смехом откуда-то сверху проговорил ненавистный голос, — ах, ты выдержала два и еще в сознании! О-хо-хо, я принесу еще, смотри. Три, четыре!

На каждый счет он втыкал иглу в ее тело. Он считал до десяти медленно и вдумчиво, тщательно проговаривая номер. Когда круг завершался, начинал сначала. Раз за разом, выжигая следы не только на ее теле, но и в самой душе.

Мэй отключалась несколько раз, но резкие запахи выводили из спасительного забытья: ему нравилось слышать стоны, понимать, что жертва в сознании.

Пять, шесть. Он работал иглой не переставая, рвал и сшивал нежную кожу, пока не добрался до органов. Мэй крутило, рвало, она захлебывалась криком, брыкалась и извивалась как пойманная в силки птичка. Напрасно.

Семь, восемь. Иногда он вынимал кляп и заливал ей в горло отвратительную смесь. Ей же он поливал измученное тело, словно бы эта черная жижа могла поддерживать Мэй в живом состоянии. Смесь воняла навозом, кореньями и хвойным лесом, а на вкус была как протухшее мясо, но приходилось глотать, чтобы не захлебнуться. Убедившись, что жертва жива, человек продолжал свои эксперименты. В какой-то момент черная жижа залила целиком, Мэй перестала отличать ее, она сама слилась со смесью, растворилась и стала ее частью.

Девять, десять. Когда он с задумчивым видом отложил инструменты в сторону, устало протерев ладонью лоб, Мэй отключилась в последний раз.

Дальше была дорога. Мэй помнила, как она брела, переставляя лапы. Ее нос клонился к земле, иногда пыль закрадывалась в ноздри. Мэй чихала, поворачивая голову в сторону.

Рядом брел человек в красном колпаке. Непривычно высокий, он изредка опускал худую руку на холку, поглаживая черную шерсть; Мэй пугливо скулила, ожидая крепкой затрещины. Она боялась его и слепо следовала приказам, а он говорил идти дальше, разыскивая знакомый запах.

Аромат слабел, его едва удавалось различить среди буйства полевых цветов и дымных паров деревень, но стоило Мэй заблудиться, как она получала острым носком сапога под дых. По ребрам пробегал нервный ток, и она вновь находила нужную дорогу. Если не получалось с первого раза, человек долго избивал ее.

Временами Мэй лежала в пыли и думала, что умирает, но смерть не приходила. Только черные лапы подкашивались от боли, сжимались судорожно в поисках утешения.

Она часто забывала себя, не помнила прошлого и не знала, куда направляется. Мелькали селения, леса, поля. Она научилась охотиться на зайцев, забивать тайком куриц и утаскивать их через узкие окошки.

Но все-таки главным оставался запах, который она преследовала. Он въелся под мех, запутался в сознании, завернулся тугим узлом. Едва уловимо чудилось, будто и она пахнет так же, но Мэй быстро бросала эту мысль. Человек в красном колпаке так сильно хотел догнать кого-то, что и она сама полностью подчинилась этому стремлению. Всей ее жизнью стало преследование запаха.

Мир кругом менялся, рос. Выше становились дома, появлялись механические звери, которых Мэй брезгливо обходила стороной. Охота упростилась, жертвы покрупнели.

Однажды, когда человек спал, Мэй ощутила, что запах усилился. Они гостили на окраине шумного города, заброшенная деревянная хижина скрипела на ветру. Люди давно облюбовали каменные дома, и гости наслаждались полным одиночеством.

Мэй поднялась, пугливо осмотрелась и высунула нос наружу: аромат расцвел ярче. Человек не проснулся, и она рискнула уйти.

Поначалу на улицах почти не было людей, но чем ближе к центральной площади, тем больше их становилось. Они кричали, смеялись, улыбались друг другу. От них воняло едой и алкоголем, они жгли яркие огни и запускали в небо бумажные фонарики. Мэй жалась к теням, скалила зубы и глухо рычала, скрываясь за углами домов. Обманчивый знакомый запах петлял, растворялся в воздухе, достичь его было тяжело. Кругом все путалось, обилие звуков сводило с ума. Слишком много.

Она вышла к парку, держась каменных стен. В центре горел костер, вокруг него ходили ряженые. Их лица были скрыты за масками, и Мэй знала, что один из них — тот, кого она ищет.

Прошедший мимо мужчина снял маску. Мэй набросилась на него, сильные челюсти сомкнулись на горле, прокусив насквозь. Он не успел даже вскрикнуть — его уволокли в тень. На одного меньше, так проще узнать. Но сколько еще будет?

Их ароматы смешивались, Мэй водила носом, тщательно выбирала. Каждый раз ей думалось, что еще немного, и она поймает того единственного, кого преследовала долгие годы. Только снова и снова ошибалась. Когда терпение лопнуло, она выбежала на площадь, бросившись в толпу праздных зевак.

Крики заполнили красным пространство. Мэй рычала, когти скользили по плоти. Она потеряла счет жертвам и только яростно сдирала маски вместе с кожей, но не находила нужного. А люди все бежали, падали и плакали, исступленно барахтались на земле.

В синеве ночи тени удлинялись, охватывали вытянутыми ветками разбросанные трупы и части тел. Мэй вымоталась и устало села посреди кровавого пиршества.

Вдалеке забрезжили первые лучи рассвета. От едва живого костра поднимался серый дым. Из-за домов показался высокий человек в маске черного лиса.

Он поравнялся с Мэй, от него веяло покоем. Запах, который так долго был преследуем, усилился. Мэй поднялась на лапы, уткнувшись носом в теплую ладонь. Шершавая кожа, незнакомая, но до боли родная. Мэй заурчала, она не сомневалась в том, что нашла нужного человека.

Ее подхватили за лапы, подняли. Стало холоднее, шерсть клоками поползла с плеч, оголяя нежную кожу. Взгляд прояснился.

Мэй задрожала, обхватив себя руками. Она стала выше, мир изменился, вернув ее в далекое детство. Тонкие пальцы в недоверии коснулись гладкой маски, оставив красный отпечаток, сдвинув вверх.

Брат постарел. Только его глаза… Прекрасные темно-синие глаза, они были такие же. В их глубине застыли грусть и отчаяние. Почему он был так печален, она ведь нашла его? Она смогла, пробралась сквозь все преграды, вернулась к нему. Нашла…

Мэй потянулась к нему, обхватив за шею, по щекам потекли слезы. Она всхлипнула, прижалась к груди, почувствовав тепло, о котором успела забыть. На секунду прикрыла глаза, а распахнула уже от боли — что-то острое впилось под ребра.

Мэй непонимающе захрипела, отстранившись.

— Прости, — проговорил брат.

За его спиной стоял человек в красном колпаке.

~
В отражении темных вод их силуэты казались расплывчатыми и нечеткими, совсем как ее восприятие дробящейся реальности. Вдвоем они уничтожили город, стерли с лица земли все наработки, разбили аквариумы. Так отчего же это место их не отпускает? Мэй не находила ответа.

Они вновь были здесь, у поросшей мхом и покосившейся бронзовой статуи. В фонтаны теперь набиралась лишь сточная вода, оставшаяся после дождей. В последнее время было много дождей. Годы назад тут царило веселье, люди гуляли на праздниках, смеялись дети. Если приглядеться, на грязном асфальте можно разглядеть посеревшие куски керамики, когда-то бывшие масками. Мэй зачерпнула в ладони мутную воду, та медленно стекла по пальцам, оставив на запястьях длинные серые следы.

Время шло, истощался песок, разрастался мох на боках полуразрушенной бронзовой статуи… А злость все не отпускала. Она свернулась под сердцем, осталась там, заморозив сущее. Мэй жила ей, дышала тяжелой ненавистью, растворялась в собственной клетке. Оковы красного ордена давно спали, но она сама — душой она так и осталась в заточении под землей, потерянная и одинокая в веках. И даже чужие, такие знакомые руки не грели, касаясь худых плеч.

Мэй развернулась, посмотрев прямо в синие прекрасные глаза. Бледные пальцы взобрались к щеке, погладили ее нежно, а после скользнули на шею, крепко сжав.

Дэйв захрипел, широко раскрыл рот в удивлении. Мэй осталась непреклонна. Ладони сдавили сильнее, заставив упасть на колени в фонтан. Она была сильнее. Она смотрела сверху вниз на мучения Дэйва, видела свое отражение в его глазах и не узнавала себя, оттого безжалостней становилась.

Здесь все было чужое ей, немыслимое, не ее. Стройная картина мироздания рассыпалась карточным домиком на части, славная иллюзия не сработала, не успокоила душу. Значит, следовало ее разбить, растоптать, уничтожить. Найти на осколках бытия единственное утешение — правду. Знание, которое могло поранить, но без которого невозможно было дышать. Мэй решилась заплатить эту цену.

Ладони в последний раз дернулись, подняв веер темной воды. Белое лицо ушло под гладь, слившись с ней.

Мэй ослабила хватку, выпрямившись. Налетевший порыв ветра хлестнул волосами по лицу.

Вода поглотила Дэйва, слилась с его телом, стала второй кожей, налипнув чернотой поверх. Всколыхнувшиеся волны выползли на край фонтана, перелились, захлестнув землю. По трещинам асфальта расползлась черная жижа, растянулась по площади ковром, добралась до покосившейся статуи и вскарабкалась вверх, оплетя ее.

Она нарастала слоями, пока не образовала широкий шлейф, полностью восстановив образ. К круглому животу лиса прилип распятый Дэйв, полностью скрытый за чернотой. Жижа вынесла его тело к статуе и оставила там.

Будто напившись чужой души, лис очнулся от долгого сна — толстыми корнями вытянулись провода, вспоров землю. Они уходили к недрам купола, что сдерживал когда-то Мэй, а теперь другую неприкаянную душу; они венами оплетали черное сердце силы, бившееся в такт мирозданию. В глазах статуи вспыхнуло синее пламя.

Темная волна подняла Мэй к морде лиса. Протянутая рука коснулась кончика мокрого носа. Холодно. По запястьям скользнули черные ужи, оплетя, присоединив к себе. Старая сила, когда-то бывшая ее, узнала хозяйку, ощетинилась колким мехом. Огромный красный язык вынырнул из-под клыков, прошелся по пальцам, оставив длинный след.

— Я не хотел вмешивать тебя в это, — гулкий голос раздробился в сознании, словно бы обрушился с небес. — Они не знали. Никто не знал, что настоящее сокровище — это ты. Они верили, что сердце черного лиса дарует им бессмертие, они смогут перерождаться раз за разом в других телах. Я думал, что смогу увести их от тебя. Я смирился с тем, что они убьют тебя. Но ты выжила, и они вернули мне мое сердце.

Жгуты стягивали туже, Мэй не пыталась вырваться. Она получила желанную свободу, но оказалось, что свобода ничего не стоит. Весь мир ничего не стоит, когда на твоей душе пустота.

Она пристальнее вглядывалась в черного лиса — его силу, жалкое отражение ее любимого брата. Если бы только он родился без этой проклятой метки…

Стало спокойно. Мэй прильнула к широкому носу прощальным поцелуем. Перед тем, как застыть в черном облаке, она увидела брата. Всего на секунду — и в этом мгновении она осталась навсегда.

~
В центре заново отстроенного города есть Лисий переулок. Говорят, свое название он получил от статуи, стоящей посередине огромной площади. Неизвестный скульптор создал удивительную картину: огромный черный лис, держащий на лапе девушку, целующую его в нос.

Вся площадь залита смолой, как и сама скульптура. Здесь не растет трава и не бьют фонтаны, как ни пытаются наладить их работу. Само время тут будто остановилось, замедлив ход.

Говорят, что некогда тут жили великие люди, знавшие бессмертие. Они носили маски и прятались за ними от времени, обманывали его на целые года. Но однажды сердце прекрасной девушки было разбито — ее чувства были неправильными, неподходящими. Она сбросила маску и обнажила весь город перед богами. И вместо лиц под масками обнаружилась лишь чернота, затянувшая всех в пучину собственных пороков.

Некоторые рассказывают, что в безлунные ночи можно услышать вой откуда-то из-под земли. Ходят слухи, что бессмертные спрятались в тени, устыдившись своих мыслей. Ученые шепотом добавляют: все к лучшему, ведь у бессмертных не было сердца.

Никто до сих пор так и не смог узнать, кто и когда создал статую лиса. Но, почитая статую как символ долголетия, люди приходят к ней исключительно в масках.

Они боятся, что бессмертные заберут души тех, кто слишком открыт.

4/4 Конец