Деда был вкусным⁠⁠

Принесли нам мертвеца,

Час прошел - открыл глаза.

Два прошло - уже сидел,

Три - кого-то там заел.

Детская считалка

Мишка сидел и раскрашивал фотографии.

Когда все ушли, оставив его одного, Мишка заскучал. Найдя в облезлом комоде распухший от старых фотографий альбом, он долго разглядывал серьёзные лица незнакомых людей. Потом, решив, что все они оттого такие грустные, что живут в сером безрадостном мире, достал набор цветных ручек и приступил к делу.

Чтобы освободить место для деды, круглый дубовый стол, накрытый ажурной скатертью, сдвинули в угол, к окнам. Так стало даже лучше — можно дольше не зажигать свет. Гроб с дедушкой, обитый малиновой плюшевой тканью, поставили на составленные в ряд кухонные табуретки посередине комнаты. Из точно такого плюша был занавес в кукольном театре, куда Мишку с группой из садика, водили на новогоднее представление. От этого сам гроб и вся комната выглядели празднично и торжественно.

Часы пробили восемь раз. Мишка отложил ручку с зелёной пастой, которой раскрашивал поле за спинами у трёх обнимавших друг друга за плечи дядек. Обошёл комнату, стараясь держаться ближе к стенам и не смотреть на страшного старика в гробу, ещё недавно бывшего его дедой. Чтобы дотянуться до выключателя, Мишке пришлось передвинуть тяжёлое кресло с торчащим из дыр поролоном. Щелкнул выключатель. Зажглась и загудела тусклая лампочка, не прикрытая абажуром. Вокруг лампочки тут же закружили возникшие откуда-то как по волшебству мухи. Тем же путём Мишка вернулся на своё место у стола и взялся за дело.

За плинтусом шуршала мышь. С дверцы шифоньера упала простыня, прикрывавшая зеркало. Там, в зеркале была такая же комната с малиновым гробом, мальчиком, сидящим за столом и тьмой дверного проёма. Тьма в дверном проёме зеркальной комнаты качнулась и выплеснулась фигурой высокой худой старухи в черном, до самых глаз замотанной платком. В руках старухи белел пакет из Пятёрочки. Старуха пересекла комнату, подошла к зеркалу с той, другой стороны, перешагнула, как через порог, и оказалась уже здесь, в одном пространстве с притихшим Мишкой. Впрочем, внимания на него она обращала не больше, чем на жужжание мух, которых становилось всё больше и больше.

Старуха подошла к лежащему в гробу старику. Наклонилась, разглядывая того и будто к чему-то принюхиваясь. Потом, прошуршав пакетом, достала из него огромную мертвую рыбину. Рыбина жутко воняла. В её пустых глазницах — это Мишка видел даже со своего места — копошились жирные белые черви. Узловатыми пальцами с острыми кривыми когтями, старуха вырвала кусок из гнилого рыбьего живота. Завоняло ещё сильнее. Разжав беззубые челюсти покойника (дедовы зубы, хранившиеся в стакане, завернули в белую тряпицу и сунули в изножье гроба, под покров), чёрная старуха сунула склизкий комок рыбьих кишок в тёмную пропасть мертвого рта. Выпачканной в рыбьей слизи рукой, старуха взялась за дедов подбородок и захлопнула челюсти. На подбородке осталась налипшая чешуя. Мишке показалось, что шея покойника дернулась. Старуха оторвала следующий кусок и вновь вложила в яму рта. Выпавшие из этого куска личинки застряли в серой щетине. На это раз Мишка был уверен — деда глотает угощение, вложенное ему в рот старухой. Кормление мертвеца длилось долго, очень долго. И все это время Мишка не шевелился и даже не дышал. Наконец, старуха зашуршала пакетом, пряча рыбный скелет, и ушла обратно в зеркало, откуда явилась.

Из углов набежали тараканы, облепили нижнюю половину дедова лица, образовав рыжую, отвратительно поблескивающую, беспрестанно движущуюся бороду. Часы пробили полночь.

В окно, у которого сидел Мишка, тихонько поскреблись. Рука Мишки замерла над фотографией. Спустя несколько мгновений оглушительной тишины поскребывание повторилось, сменившись постукиванием в деревянную раму. Там на улице кто-то точно знал о Мишке и о том, в какое окно нужно стучаться. Звук повторился, а потом пространство под окнами завыло, заскулило, запричитало на разные голоса. Стены дома сотрясались от прикосновений неведомых рук или лап. Соскользнув со стула, Мишка залез под стол, надеясь скрыться от непрошенных гостей под кистями связанной бабой Нюрой скатерти. Баба умерла до рождения Мишки, знал он её лишь по рассказам папы и дедушки. Знал, что она любила курабье, Красную Москву, вязать и долго болела прежде чем взять и умереть. Портрет бабы Нюры лежал сейчас перевернутым вниз лицом на комоде. Мишка сделал это первым делом, как только остался один. Ему всегда казалось, что женщина на фотографии пристально следит за каждым его, Мишкиным, шагом.

Сколько он просидел под столом, Мишка не знал. В какой-то момент задремал и ему приснился сон из прошлого. Снилось ему, они как всей семьёй — мама, папа, он сам и даже пушистая Мурка — приехали к живому деде на летние выходные. Взрослые жарили шашлыки, а он, Мишка, рвал клубнику с грядки и тут же её, немытую, ел. Во сне ему было вкусно, от этого голодный Мишкин живот недовольно заурчал, и Мишка проснулся. За окнами было тихо.

Стараясь не издавать звуков, Мишка вылез из под стола и подошёл к окну. Слегка отодвинул занавеску и одним глазком выглянул наружу. С той стороны на него глядела омерзительная бледная рожа с белыми, будто вываренными глазами и острыми ушами торчащими в стороны. Рожа плотно вжалась в стекло, расплющив об него нос с вывернутыми наружу ноздрями. Мишка вскрикнул и отшатнулся. За спиной, в центре комнаты скрипнуло.

Обернувшись, Мишка окаменел от ужаса. Скрипели табуретки и непослушные окоченевшие суставы ерзавшего в гробу мертвеца. Дед выпростал руки из-под белого покрывала и шарил ими, ощупывая бортики гроба. Ухватившись за них, мертвец подтянул негнущееся, деревянное тело и сел, глядя перед собой. С жутким костяным скрежетом повернулась голова. Голова повернулась отдельно, как у ожившего вдруг манекена, тело же осталось в прежнем положении. Зрачки покойника, затянутые молочной плёнкой двигались вразнобой, ощупывая взглядом стены комнаты. Наконец, прекратив хаотичные вращения, нашарили Мишку и застыли на нем. Челюсть мертвеца отпала и из образовавшегося провала, обметанного светлым налётом, раздалось хриплое бульканье. Губы не шевелились, но откуда-то из глубин дедова тела раздался надтреснутый звук, сложившийся в два слова:

—Пииить... Дай пииить...

Откуда-то Мишка знал, что дед не сможет подняться из гроба и дотянуться до внука, но всё же обмер от нахлынувшего ужаса. Мертвец не успокаивался, голос, требующий питья, креп, отражался от стен и звучал уже со всех сторон.

— Пиииить! Пиииить! Пиииить!

Когда Мишка почти уже сдавшись от отчаяния, решил напоить старика, и будь оно что будет, на дворе прокукарекал петух. От этого неестественного, почти механического звука, деда всхлипнул, кулем повалился обратно в гроб и затих.

До рассвета ничего не происходило, а потом голод мучавший Мишку стал совсем невыносимым. Бросив недораскрашенную фотографию строгой дамы с высокой прической (в неё Мишка добавил цветочков), Мишка украдкой, мелкими шажками подошёл к изножью гроба и отбросил кружевное, с вытканным изображением Храма Христа Спасателя, покрывало, хранившее бурые отпечатки маленьких ладошек. Взобравшись на придвинутое кресло, Мишка ощерил мелкие острые зубки и с урчанием впился в дедово бедро. Мяса на бедре оставалось ещё достаточно, а ниже колен торчали сухие обглоданные косточки. Деда был вкусным, хоть слегка и отдавал речной тиной.

С шифоньера, легко, в один скок, спрыгнула пушистая Мурка. Покружила, потопталась, устраиваясь поудобнее, зевнула и вонзила острые клыки в заострившийся жёлтый нос покойника.