Далеко-далёко (книга Вторая, часть 2)⁠⁠

часть 1

— А что?

И даю голову на отсечение, которой у меня в нынешнем воплощении нет, что будь у Шеф-кока лицо, то сейчас бы он хлопал ресничками и невинно пялился на собеседника бирюзовыми глазками.

— Ничего. — Я было пытаюсь махнуть рукой, но...

Проклятье! Отныне придётся привыкать к своему новому состоянию—недосостояния.

— Ладно. Проехали. Что дальше?

— Вот... А я и говорил, — довольно прокомментировал мою соглашательскую позицию Шеф-кок, — что только штурман, в силу своей профессиональной деформации, способен принимать какие бы то ни были входные условия, как оно есть...

— Давай, переходи к делу, — перебиваю словоохотливый искусственный интеллект, который и в эфемерном состоянии не освободился от дурных привычек пространного разглагольствования обо всём. — Куда нам тут?

— Не знаю. Я только-только начал разбираться, как интерпретировать сложную иерархию сигнальных импульсов... Видимо, нам вперёд по дороге.

— Стоп! — Тут меня внезапно осеняет, — А кто тебя здесь будет таскать?

— Но как же...

— Никаких «но как же...»! — перебиваю вконец потерявшего берега, как в прямом, так и в переносном смыслах, пищевой принтер, — Переносить тяжести на руках, которых у меня, благодаря тебе, здесь нет, не собираюсь!

— Тимофей, послушай, это только видимость громоздкого корпуса, а на самом деле...

— Я сказал: «Нет!», — резко пресекаю всякие препирательства.

Некоторое время Шеф-кок молча размышляет, а затем происходит невероятное — из-под массивного основания появляются шесть тонких паучьих лапок. Довольно пошевелив ими, пищевой принтер бодро так приподнимается над землёй. Несколько раз подпрыгивает, невысоко, но всё-таки — при его-то весе в нормальных условиях! — и разворачивается ко мне матовым экраном дисплея, где должна присутствовать цифровая физиономия, но коварно отключенная не желавшими постоянно её лицезреть инженерами.

— Я готов к путешествию! — заключает после недолгих полевых испытаний Шеф-кок.

— Э-э... Они у тебя что, и раньше имелись? — моему удивлению нет предела.

— Ну, что ты, Тимофей, кто ж пищевым принтерам будет ноги подключать? Мы ж тогда разбежимся, как тараканы по камбузу...

И, видимо, оценив растерянность физиономии собеседника, добавляет:

— Шучу, конечно. Это волшебные свойства ментального пространства грибницы, где мы с тобой сейчас пребываем.

— А что ж ты тогда не выбрал себе тело поудобней? — продолжаю удивляться я.

— Меня это вполне устраивает. Кем родился, тем и пригодился. Пора. Времени у нас не так, чтобы много.

— Тогда... Веди меня, Вергилий, по адовым кругам! — очень уместно цитирую я Данте.

— «Иди за мной, и в вечные селенья из этих мест тебя я проведу...» — это более точная цитата, — привычно поправляет пищевой принтер, демонстрируя бездонные познания во всём, что только возможно, и бодро припускает на всех шести паучьих лапках по базальтовой дороге.

А мне не остаётся иного, как на своих двоих последовать за ним в местные «вечные селенья».

— Что является ориентиром нынешнего анабасиса? — по-ходу интересуюсь я.

Как это ни странно, но шагать по базальтовой дороге, не имея тела как такового, оказывается не так и просто — я просто физически ощущаю быстро наливающиеся тяжестью ноги, переступать которыми становится всё труднее и труднее.

— Ты не забыл освободить меня от ощущения тяжелых физических нагрузок в плане одышки, боли в мышцах и прочих «прелестей»? — кричу вслед чересчур шустрому шестиногому пищевому принтеру.

Тот наконец замедляет бег паучьих лапок.

— Это невозможно. Я не в силах перекроить твоё подсознание, — расписывается в своей беспомощности он, — Если оно уверено, что надо устать, пройдя каких-то пару километров, ты почувствуешь усталость, которой на самом деле нет. Что поделать — такова человеческая суть.

— Много ты знаешь о человеческой сути... — бурчу в ответ. Но приходится смириться с ограниченностью людской натуры. — Долго ещё идти?

— Пришли...

Дорога, вымощенная базальтовыми плитами, неожиданно заканчивается прямиком у тёмных вод широкой реки, густым вязким киселём протекающей мимо.

— Только не говори, что это Стикс, — чувствуя комок в горле, произношу я.

— Он самый, — заявляет Шеф-кок и пафосно декламирует, — “Abhorred Styx, the flood of deadly hate...»

— Чего-о?

— «Отвратительный Стикс, поток смертельной ненависти...». — И заметив моё изменившееся лицо, быстро поясняет, — Но только в представлении Мильтона.

Я горестно вздыхаю — вот дал же Бог помощничка. Хотя... Упоминать Бога здесь, наверное, не совсем уместно.

— И что дальше? Предложишь прокатиться с Хароном?

— Тимофей, не надо иронизировать. Я не знаю почему, но интерпретация ментального пространства Mycoreticulum Timofeus в подземное царство Аида совпадает до деталей. Возможно, это как-то связано с экипажем «Русанова», уже встроенным в ментальную матрицу грибницы.

Я горестно вздыхаю. Вот совсем не для того семь лет обучался на штурмана дальнего космоса, чтобы затем плутать... Да где? В Аду! Кому расскажи из сокурсников, не поверят же. Остаётся только изливать на искусственный интеллект весь яд своих горьких мыслей:

— А где тогда нам взять обол под язык? И как быть с тобой? Пищевых принтеров, да ещё и таких умных, в Древней Греции не существовало. Вряд ли Харон захочет перевозить говорливый металлический ящик в мир страданий человеческих душ. Эт тебе надо искать ад падших искусственных интеллектов...

Но не успевает Шеф-кок ничего ответить на мой язвительный пассаж, как к берегу пристаёт огромная деревянная лодка. Точнее не пристаёт, как следовало бы любой уважающей себя лодке, а буквально проявляется из сгустившегося воздуха, мгновенно пробирающего стужей до самых костей. Коих как бы и нет. Однако озноб я реально чувствую, и скорее, от одного только вида Харона — перевозчика душ. Его рост кажется беспредельно высоким, даже не смотря на худую, давно ссутулившуюся под вековым бременем спину. Рваный плащ цвета мёртвой воды едва прикрывает скелетообразную фигуру, которая более походит на часть сего мира — будто мрак сгустился и приобрёл человеческие черты. Лицо сокрыто в мраке низко надвинутого капюшона: лишь редкие серебристо-белые пряди волос выбиваются наружу, да иногда в чёрной тени вдруг начинают светиться два огонька — то ли живые глаза, то ли отблеск самой реки. Костлявая, жилистая рука держит длинный шест, конец древка которого уходит в чернильную воду, словно перемешивает там отражения душ усопших.

Лодка Харона узкая, вытянутая, как черная стрела, и кажется, что вырублена не из какого-то обычного дерева, а будто сплетена из самих струй тёмных вод реки. По бортам едва проступают полустёртые резные знаки — имён некогда перевезённых душ.

Сей страшный лодочник без лишних жестов тянет к нам ладонь — сухую, с длинными, почти прозрачными пальцами, и так замирает.

— Чего это он? — опешив, тихо спрашиваю у Шеф-кока.

— Ждёт оплату услуг, — испуганно шепчет он. Видимо, даже искусственный интеллект пробрало до самых электронных плат, каким бы он ни казался невпечатлительным.

— А где её взять? — таким же шёпотом заговорщика интересуюсь в ответ.

— В кармане...

Проверяю по совету карманы и с удивлением извлекаю две медных монетки с кудрявой физиономией на аверсах.

Харон единым движением костлявой длани сметает плату и сторонится, пропуская двух пассажиров на рейс в один конец. Странный вид одного из них о паучьих лапках нисколько не смущает молчаливого работника подземного царства. Возможно, за многие века привык к странностям всё прибывающих пассажиров.

Лодка начинает движение по водной глади, где не оставляет ни ряби, ни тени, ни светлого кильваторного следа. Кажется, лодка плывёт не по воде, а скользит по самому пространству — между прошлым, и хочется надеяться, что всё-таки будущим...