Далеко-далёко (книга Вторая, часть 1)⁠⁠

Книга Вторая

Глава 1

Бесконечность... Ни света, ни звука, ни ощущения, ни мысли... Нет ничего, за что можно зацепиться, и наверное именно поэтому я просто бесконечно долго падаю. Но куда? Зачем? Да и кто этот загадочный — Я? Кто ж его знает...

— Тимофей... — Тихий шёпот по миновании Вечности заставляет впервые что-то ощутить.

Но кто скрывает свою личину за именем Тимофей? Тайна покрытая мраком. Мраком, в буквальном смысле.

Проходит ещё одна Вечность, и неожиданно понимаю, что Тимофей это я и есть. Точнее — был.

Внезапно осознаю, что вокруг, наконец, существуют и пространство, и время. И это здорово. После полного-то отсутствия чего-либо конкретного. Затем появляются некий свет и ощущение холода. А вслед словно прорывает плотину — возникают мысли. Точнее одна мысль — Я есть. С удовольствием смакую столь нетривиальное откровение. Приятно осознавать, что если я существую, значит могу мыслить. До этого было всё как-то наоборот. Пытаюсь по кусочкам собрать целостную картину, но... Вот именно, что «но...»...

— Э-э-э... — и это всё, что только могу из себя выдавить. И даже не факт, что из себя.

А вокруг творится самая настоящая чертовщина: пространство вокруг словно состоит из множества разнокалиберных лоскутьев, которые то расползаются по сторонам, то вновь собираются в бесформенное уродливое нечто. Невольно на ум приходит сравнение с калейдоскопом. И сравнение это кажется наиболее близким к реальности, поскольку чувствуется за этим по виду хаотичным кружением неких отдельностей таинственная рука Демиурга. Но мне от этого понимания легче не становится. Ещё бы! Попробуй хотя бы пару минут повращаться в трубе калейдоскопа... Стойкое головокружение будет обеспечено. Но во всём этом кружении и вращении появляются отдельные воспоминания о том самом Тимофее, и что он штурман дальнего космоса первого класса, и что он — это на самом деле я, и...

Головокружение внезапно останавливается, словно Демиург резко дал по тормозам. А я оказываюсь посреди до невозможности странного мира. Теперь понимаю, что значит — безрадостный. Более гнетущего места в жизни не встречал. Даже, казалось бы, безжизненный пустой космос теперь представляется центром радостного предвкушения.

Впереди — в бесконечную даль уходящая каменная дорога. Глядя на неё, невольно приходит на ум: «Жил на свете человек скрюченные ножки, и ходил он целый век по ... ». Вот по этой самой «по …» мне, судя по всему, и предстоит отныне ходить... Эх, как же не хочется быть тем самым человеком с соответствующими ножками! Но по такой петляющей дороге с какими-то иными ножками ходить просто нет никакой возможности. Черные камни, неровно уложенные местными дорожниками-бракоделами, влажно отсвечивают, если позволительно называть светом то недоразумение, что лишь каким-то чудом проникает в этот сумрачный мир беспросветной безнадёги. А на небосводе не то что Солнца не наблюдается, но даже какой-никакой завалящей Луны или, пускай, пары сотен тусклых звёзд — ничто не подсвечивает сверху унылый пейзаж. Видимо, именно поэтому повсюду только промозглый туман, разорванными лоскутьями цепляющийся за стоящие вдоль дороги изогнутые, перекрученные стволы деревьев без единого листочка на болезненно кривых ветвях.

Ничего не понимая, кручу головой. Куда попал? Но память странным образом хранит только глухую темноту там, где должны обитать добрые воспоминания о прошлой жизни. Остаётся только задумчиво чесать затылок в немом вопросе, повторяя вновь и вновь: «Куда я, чёрт побери, попал?».

Но с ужасом понимаю, что ничего почесать просто не в силах! Когда пытаюсь поднести ладонь к глазам, оказывается, что и рук-то у меня как таковых нет, лишь полупрозрачный блеклый силуэт человеческого тела. Это ещё что за выкрутасы?!

— Тимофей... — Неожиданно слышу вкрадчивый голос.

Во всём этом совершенейше незнакомом безобразии поразительно знакомый голос. Осторожно оборачиваюсь. Прямо на базальтовой дороге стоит... Стоит?

И тут вспышка озарения прорывает глухую стену забвения! Да это же пищевой принтер — Шеф-кок!

— Шеф-кок?! — Наконец удаётся произнести нечто связанное.

— Ну, наконец-то, — недовольно бурчит тот в ответ, — Очухался...

А я вспоминаю абсолютно всё — и аварийную посадку «Индигира» на Мас-а-Тьерра, и подачу сигнала СОС с последующим прибытием спасателей на «Вейтуне», так же окончившимся катастрофой, и житьё-бытьё с поразительными открытиями, и наше с Шеф-коком подключение к Mycoreticulum Timofeus, названному вообще-то в мою честь...

— Так это, выходит, он и есть, тот самый Гриб... Странно он как-то выглядит, совсем не по грибному... — неуверенно произношу я.

— Потому, что это лишь моя интерпретация квалеа Mycoreticulum Timofeus в твоей интерпретации...

— Чего?! — не сдерживаясь ору на вернувшийся к своему привычному состоянию жуткого заумствования пищевой принтер.

— Тимофей, — назидательно отвечает на мой ор Шеф-кок, — ну как, позволь спросить тебя, я должен интерпретировать в понятные для тебя паттерны то, что вообще-то невыразимо и необъяснимо, да в добавок ещё и касается внеземного мицелия?

Я было собираюсь почесать затылок, но вовремя вспоминаю, что ни рук у меня, ни затылка здесь не наблюдается.

— Постой, а почему я такой эфемерный?

— Всё по тому же поводу. Ты сейчас присутствуешь не в виде физического тела, а только лишь в виде твоего представления о физическом Тимофее. Можно даже назвать это — в виде души. И как мне кажется, очень уместно получилось и даже символично...

Довольные нотки в моём представлении о голосе Шеф-кока порождают в душе, как бы это двусмысленно ни прозвучало, некие смутные сомнения. Я с растущим подозрением оглядываю отливающий металлом пищевой принтер с массивной подставки до управляющей панели на верхней крышке:

— Уточни, в чём это такая уж уместность?

— Ну, как же... Не узнаёшь пейзаж вокруг?

В замешательстве осматриваюсь. Почему я должен это узнавать?

Здесь сумеречный покров неба давит своей буквально физически ощутимой тяжестью, скрывая древний мир под массивом безликих облаков. Грузные плиты влажного базальта тянутся цепочками средь ветхозаветной пыли, образуя безмолвную улицу, испещрённую, видимо самим временем, вязью мелких трещин. По обе стороны жмутся угрюмые рощи — низкорослые, перекрученные деревья без листвы, чьи белёсые искривлённые ветви безнадёжно тянутся ввысь, где никогда не повстречают Солнце.

Сквозь полупрозрачную взвесь тумана видны возвышающиеся повсюду обломки каменных порталов — они стоят покрытые древним мхом этакими древними вратами. Вдали слышен приглушённый звук течения широкой медленной реки, чья темнее ночи вода вяло обтекает берега, по краям которых растёт тончайший, колючий тростник. Иногда по воде вдаль скользят странного вида лодки без весел, а их силуэты, отражённые в чёрной глади, кажется, плывут в противоположную сторону.

На горизонте сквозь туман проступают едва различимые строения, похожие на огромные мраморные залы с высокими колоннами, уходящими в каменистую почву. Поразительная мертвящая тишина вокруг. И даже едва ощутимый слабый ветерок не приносит запахов — лишь безжизненное, давящее движение воздуха, оставляющее после себя странные шёпоты и умирающее эхо шаркающих шагов.

Возле реки, словно её стражи, изредка стоят неясные фигуры: то ли всадники, то ли тени, без лиц и глаз, но невидимо следящие за всем, что происходит в этом сумрачном мире.

— Бр-р-р, — передёргиваю плечами, — Шеф-кок, ты куда меня завёл?

— Куда-куда... — сварливо отвечает тот, — Куда просил — прямиком в Mycoreticulum Timofeus.

— Я просил? — поражаюсь то ли короткой памяти пищевого принтера, то ли беспросветной наглости искусственного интеллекта. — Это же чисто твоя идея была!

— А что, была иная альтернатива?

Я замолкаю, сражённый тяжестью аргумента.

Шеф-кок же некоторое время помалкивает, затем выдаёт:

— Наиболее подходящим и близким по смыслу вариантом интерпретации оказался Аид.

— Чего?!