Серия «Уникальные исторические фотографии»

Продолжаю рассказ о жизни дореволюционных городов. На очереди воспоминания о Казани.

Из книги Александра Радищева «Записки путешествия из Сибири» (1797): «Восшед на самую вершину оной, открывается великолепное зрелище… В правую сторону видны были извивающиеся протоки Казанки, близ коих на холму из среды круглых древесных развесистых вершин, иссунувшися, возвышалися главы церквей Зилантова монастыря; позадь его видна была Казань. Впереди всего белая стена кремля с бойницами; подле кремля впереди простиралося строение, домы, коих верхи уравнивали отдаленность. В заду и между ими возвышалися только храмы, молитве посвященные».

В 1758 году была открыта Императорская Казанская гимназия.

Писатель Сергей Аксаков отправлялся учиться в Казанскую гимназию дважды, сначала в 1799 году казённокоштным учеником (учился за госсчёт и был обязан жить в пансионе при гимназии), но из-за нервного расстройства вынужден был через 5 месяцев вернуться домой и год лечился. Затем он вернулся своекоштным учеником, жил вне гимназии, и дела пошли на лад.

«Огромное белое здание гимназии, с ярко-зеленой крышей и куполом, стоящее на горе… Огромная дверь на высоком крыльце между колоннами, которую распахнул старый инвалид и которая, казалось, проглотила меня; две широкие и высокие лестницы, ведущие во второй и третий этаж из сеней, освещаемые верхним куполом; крик и гул смешанных голосов… Вставанье по звонку, задолго до света, при потухших и потухающих ночниках и сальных свечах, наполнявших воздух нестерпимой вонью; холод в комнатах, отчего вставать еще неприятнее бедному дитяти, кое-как согревшемуся под байковым одеялом; общественное умыванье из медных рукомойников, около которых всегда бывает ссора и драка; ходьба фрунтом на молитву, к завтраку, в классы, к обеду и т. д.; завтрак, который состоял в скоромные дни из стакана молока пополам с водою и булки, а в постные дни – из стакана сбитня с булкой; в таком же роде обед из трех блюд и ужин из двух…

Надобно заметить, что тогда не было у нас рекреационных зал и что казенные воспитанники и пансионеры все время, свободное от ученья, проводили в спальнях… По распоряжению гимназического начальства, никто из воспитанников не мог иметь у себя ни своих вещей, ни денег: деньги, если они были, хранились у комнатных надзирателей и употреблялись с разрешения главного надзирателя; покупка съестного и лакомства строго запрещалась; конечно, были злоупотребления, но под большою тайной. В числе других строгостей находилось постановление, чтобы переписка воспитанников с родителями и родственниками производилась через надзирателей: каждый ученик должен был отдать незапечатанное письмо, для отправки на почту, своему комнатному надзирателю, и он имел право прочесть письмо, если воспитанник не пользовался его доверенностью…

Больница помещалась в третьем этаже, окнами на двор. Здание гимназии (теперешний университет) стояло на горе; вид был великолепный: вся нижняя половина города с его Суконными и Татарскими слободами, Булак, огромное озеро Кабан, которого воды сливались весною с разливом Волги, – вся эта живописная панорама расстилалась перед глазами».

«По трудности курса средних классов большая часть воспитанников оставалась в них по два года, отчего классы были слишком полны и для учителя не было физической возможности со всеми равно заниматься. В числе других предметов, вместе с русским языком, в среднем классе преподавалась грамматика славянского языка, составленная самим преподавателем, Николаем Мисаиловичем Ибрагимовым, поступившим также из Московского университета; он же был не только учителем российской словесности, но и математики в средних классах».

Александр Герцен побывавал в Казани по пути в ссылку в Пермь в 1835 году и описал город в «Письме из провинции»: «Казань некоторым образом главное место, средоточие губерний, прилегающих к ней с юга и востока: она получают через нее просвещение, обычаи и моды. Вообще значение Казани велико: это место встречи и свидания двух миров. И потому в ней два начала: западное и восточное, и вы их встретите на каждом перекрестке; здесь они от беспрерывного действия друг на друга сжались, сдружились, начали составлять нечто самобытное по характеру. Далее на восток слабее начало европейское, далее на запад мертвеет восточное начало. Ежели назначено, как провидел великий Петр, перенести Запад в Азию и ознакомить Европу с Востоком, то нет сомнения, что Казань – главный караван-сарай на пути идей европейских в Азию и характера азиатского в Европу… »

Э.П. Турнерелли был приглашён в 1837 году в Казань преподавать в университете английский язык. Он литографии с видами Казани издал в Санкт-Петербурге в 1841 году книгу под названием «Казань и ее обитатели». Книга вызвала неоднозначную реакцию, некоторые посчитали, что казанские дворяне ведут слишком праздный и легкомысленный образ жизни. Некоторые исследователи считают, что объяснение простое: иностранцев в городе было мало, англичан тем более, поэтому 23-летнего Турнерелли охотно звали в гости, чтобы посмотреть на диковинку.

«Для тех, кто находит счастье жизни в хорошей еде и в празднествах, кто любит бегать по балам, делать визиты и принимать визитеров, для всех тех, наконец, которые, чтобы быть счастливыми, нуждаются в шумных удовольствиях, Казань — настоящее Эльдорадо. Не боюсь утверждать, что нет другого города в мире, где развлечения были бы так часты и где с таким чувством предаются тому, чтобы перещеголять друг друга в празденствах и удовольствиях.

Конец октября, как правило, открывает сезон. Тогда все помещики покидают свои поместья и собираются в Казани… Костюмированные балы, общественные и семейные вечера, завтраки с танцами, пикники, обеды, прогулки в санях, концерты и спектакли чередуются с быстротой необычайной... Я не знаю другого города на свете, где бы гостеприимство было более распространено и было бы притом явлением обычным, чем в Казани... В это весёлое время чуть ли не каждый день отмечен одним из таких развлечений…

Как правило, по вторникам и пятницам танцевальные вечера проводятся в дворянском собрании. В течение всего зимнего сезона по средам или четвергам даются балы в доме генерал-губернатора. Но и в оставшиеся дни нет недостатка в желающих устроить вечеринку». Англичанин отмечает большое количество заядлых картёжников.

Также он отмечает, что в России много праздников как церковных, так и светских, и на все важные праздники люди должны посетить всех своих знакомых, и, если хозяева дома и не получается просто оставить свою визитную карточку, визитёрам приходится сидеть с хозяевами и пить, в итоге после нескольких визитов все пьяные. «Шампанское вам предлагается даже при незначительных поводах, и это в таком удалённом городе, где за одну бутылку надо заплатить не менее 10-13 рублей. Также обеспеченные казанцы любят давать открытые обеды. Автор отметил, что в городе широко отмечают масленицу, а с окрестных деревень в город стекаются татары, которые предлагают прокатиться на плохоньких санях и сильно лихачат, что его сильно пугало.

Англичанину категорически не понравился местный театр. «Казанский театр не удовлетворит ваше любопытство и не отвечает хорошему вкусу. Всё, что я нахожу в его пользу, это внутреннее убранство зала, которое намного лучше, чем внешний вид театра». Автору не понравились ни декорации, ни актёры, и особенно возмутило, что вместо незатейливых водевилей тут ставили трагедии, в том числе Шекспира.

Надо заметить, что августе 1842 года деревянный городской театр сгорел. По инициативе военного губернатора С. П. Шипова в 1845 году было заложено, а спустя четыре года построено красивое кирпичное здание нового театра. При этом учли пожелания местных мусульман.

Из заметки в газете «Казанские губернские ведомости»(1849): «Четверо дверей с широким крыльцом составляют главный подъезд. По бокам устроены еще два подъезда < … > обширные сени ведут в партер прямыми дверями, а коридорами — в бенуары. Железные лестницы соединяют нижний коридор с верхним, по которым входят в два яруса лож и раек. Амфитеатр ... весело и приветливо смотрит на посетителей, изящная большая лампа с изящной сеткой с раззолоченным дном спускается из центра потолка; потолок по карнизу расписан сценическими принадлежностями ... Всего лож — 30, бенуаров — 8, в партере назначены места для пятидесяти человек. Раек состоит из трех отделений: два боковые будут пущены по меньшей цене против среднего. Сцена очень обширна...

Пол устроен со всем необходимым механизмом для провалов, превращений, движений разных животных и т.п., и все это приводится в движение легко и удобно одним или двумя человеками. Из-под красной бархатной драпировки отдергивается вправо изумрудный занавес и открывается памятник Державину и выступающие позади него здания ... Концертная зала помещается в передней части театра под главным подъездом ... Она невелика, но чрезвычайно мило отделана в помпейском вкусе ... Стены ее бледно-сиреневого цвета, по обеим сторонам колонны ... за колоннами на стенах вылеплены барельефы мифологического содержания... Боковые ложи в нижнем этаже, выходящие на оркестр... назначены для семейств мусульманских и будут закрыты решетками».

Доля правды в рассказе англичанина была, жители города любили развлеченья. «Весело проходила зима в Казани. Бал за балом, маскарад за маскарадом. Гостиный двор с утра до вечера обставлен экипажами, магазины наполнены… все хлопочут, все спешат повеселиться», — писала газета «Казанские губернские ведомости» в 1844 году.

Из дневника Тараса Шевченко (1857): «Казань-городок — Москвы уголок». Эту поговорку слышал я в первый раз в 1847 году. А сегодня поутру увидел я издали Казань и давно слышанная поговорка сама собой вспомнилась… Как издали, так и вблизи, так и внутри Казань чрезвычайно живо напоминает собою уголок Москвы: начиная с церквей, колоколен, до саек и калачей, везде, на каждом шагу видишь влияние белокаменной Москвы. Даже башня Сумбеки, несомненный памятник времен татарских, показалась мне единоутробною сестрой Сухаревой башни».

В 1867 году американская писательница Эдна Дин Проктор совершила путешествие по России и оставила путевые заметки в том числе о Казани. «Сойдя на берег, мы сели в дрожки и отправились в длинный путь наверх, к городу. По широкой песчаной неровной дороге туда и сюда двигались многочисленные дрожки и телеги, нагруженные товарами. Большинством из них управляли татары в белых войлочных шляпах, пальто из овчины, сапогах и широких штанах. Слева от нас остался большой каменный памятник в форме пирамиды, установленный в память о воинах московского царя, павших во время осады Казани.

Зданий в этой местности было немного, поскольку все пространство между берегом Волги и возвышенностью периодически затапливается. Достигнув вершины холма, мы повернули на широкую улицу у его бровки, на которой стройными рядами выстроились торговые ряды и помпезные здания. Вскоре мы добрались до просторного нового отеля, который содержал финн. Интерьеры и еда в нем были лучше, чем в любой другой гостинице, в которой мы впоследствии останавливались в России.

На гребне холма, на руинах старых татарских укреплений, русские построили свой Кремль. Одни из массивных ворот сохранились с ханских времен. За стенами Кремля находится собор, строительство которого началось вскоре после осады в ознаменование победы. Рядом находится монастырь, построенный чуть позже. В его часовне находится копия чудотворной иконы Божьей Матери, ныне хранящейся в Казанском соборе в Санкт-Петербурге. Копия иконы увенчана бриллиантовой короной, подарком императрицы Екатерины. Лик иконы, пожалуй, самый приятный из всех Дев, под именем Казанской Божьей Матери обожаем на всем пространстве от Белого до Черного моря.

Как раз во время нашего визита в часовне проходила служба. Пространство перед алтарем было заполнено монахинями в высоких закрытых головных уборах и длинных черных покрывалах. На стене позади них была изображена ужасная картина, рассказывающая о муках ада: желтое пламя, в которое дьяволы острыми вилами вталкивали грешников. Если это и есть их представление о будущем, и если только Церковь и может спасти от этого ужаса, то удивительным было не то, что монахинь было столь много, а скорее то, что в Казани еще остаются те, кто предпочитает мирскую жизнь.

После молитв мы вошли в монастырь — старинное здание, в чьих аскетичных комнатах молодые монахини золотистыми и серебристыми нитями вышивали священные знамена и облачения с коронами, крестами и венками из цветов. Они склонялись над своими рамками с такими светлыми и ясными лицами и таким сосредоточенным взглядом, словно каждый сделанный ими шов делает их ближе к обетованным небесам. Послеобеденное солнце заглядывало в высокие, незакрытые окна, купола собора сияли, но никто не поднял глаз от своей работы или не заговорил громче собственного дыхания в ответ на указания своей наставницы. Со вздохом сострадания я переступила порог и вышла на свежий воздух.

С высоты своего положения Казань смотрит в сторону Азии. По ее улицам разливается сибирская торговля. Произведенные в Казани ткани и кожа, шелк и мыло идут на продажу на восток, а не на запад. В ее университете особое внимание уделяется восточным языкам и литературе. Более того, почти пятая часть из 70 тысяч жителей города принадлежит к татарскому племени и вероисповеданию и обращается за руководством и вдохновением в сторону Бухары, а не Санкт-Петербурга.

У подножия холма находится узкая полоска воды — озеро Кабан. На его берегах приютилась слободка с магазинами и фабриками, а за ней — татарский квартал, в который мы заглянули поздно вечером. Трудно было поверить, что мы находимся в холодной православной России. Дома были окрашены в цвета Дамаска, перед нами выросли минареты со сверкающими полумесяцами, собаки с истинно стамбульским лаем и прыжками бросались вперед, когда мы проходили мимо, пухлые румяные дети в странного вида головных уборах и брюках выглядывали из дворов. Мимо прошла одинокая женщина в длинном одеянии и в платке, покрывавшем ее лицо словно вуаль — так, что только один глаз мог свободно смотреть на незнакомцев. Магазины сапожников были заполнены сапогами и тапочками из яркого сафьяна, некоторые из них бойко работали с золотом.

Купцы смотрели на нас и наши покупки с поистине каирским безразличием. Наконец, завершая картину, с близлежащего минарета послышался призыв: «К молитве! К молитве! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — Пророк его!» Мы только что вышли из русской церкви, где молящиеся набожно крестились перед изображением Казанской Божьей Матери, и так как татары обращались в своих молитвах к одному только Богу, без какой-либо святыни или картины, я смогла понять, что с их точки зрения они могли бы называть своих христианских соседей идолопоклонниками и всячески стремиться сохранить веру своих отцов.

Тихие, но чужие, живут эти люди среди русских. Если кто-нибудь из их молодежи захочет постичь науки, он отправится в Бухару. Если захочет увидеть мир, он отправится в Константинополь или, возможно, в святые города Аравии. Запад не является объектом их любви или амбиций. Как народ они симпатичны — их тела крепки, но не тучны, их движения легки и исполнены достоинства, их лица смуглы и свежи, черты правильны. В их черных или серовато-синих, затененных тяжелыми ресницами глазах часто бывает терпящая печаль, которая принадлежит им не по крови, а проистекает из их судьбы и смирения, преподаваемых религией. Их жизнь проста и скромна. Читать, писать и вести учет делам они учатся в своих собственных школах, а их честность и рассудительность делают их хорошими служащими, клерками и ремесленниками.

В сельской местности татары — мелкие фермеры, и почти в каждом доме есть пчелиные ульи. Вино находится под запретом, и они делают из своего меда своего рода медовуху и готовят свой чай, как татары-степняки. Они все так же пекут свои пресные лепешки на очаге, как те, что пекла для ангелов Сара (жена Авраама, — прим. ред.), а их самая большая слабость — жареная кукуруза — пожалуй, такае же, что Вооз (прадед царя Давида, муж библейской праведницы Руфь, — прим. ред.) давал Руфи — варится в молоке или жарится в масле.

Все в восторге от табака, и, поскольку здесь нет ваххабитских ревнителей, отдающих курильщиков под суд, трубки татар всегда в деле или носятся ими на поясе. Мало кто из них загромождает свои жилища кроватями или стульями. Мягкий диван или скамья, покрытая ковриками из войлока, подходит им лучше, чем искусно сделанная европейская мебель. Гордясь своим народом и его традициями, они с любовью цепляются за прошлое, и хотя правительство создало среди них церкви и школы, где службы и уроки идут на их родном языке, они слушают литургии и учатся на этих уроках, но все так же далеки от обращения в иную традицию, как и прежде».

Из наблюдений А. Дюма, который приехал в Россию в 1858 году: «Входят в Казань по мосту через большущий ров, сохранивший арабское Булат. Здесь начинается наполовину магометанское, наполовину христианское предание, с татарской головой и русским хвостом…

Итак, я не знаю ничего, в самом деле, более живописного, чем необъятный, почти полностью деревянный, ряд домов, построенных по другую сторону рва и глядящих в поля тысячью окон. Каждый вечер эти разноцветные окна зажигают праздничную по виду иллюминацию.

Предместья располагаются по эту сторону рва; у берегов озера Банного и Черного почти все жители пригорода татары; однако, поскольку в их среде находится какое-то количество православных русских, то у тех есть церковь. Церковь и мечеть соприкасаются, олицетворяя братство между крестом и полумесяцем, какое найдешь, вероятно, только в Казани.

Другая оригинальная сторона местных нравов.

Магомет, как известно, запрещает вино, но при некоторых болезнях он его все-таки разрешает как лекарство. В Казани торговцы вином на своих вывесках пишут: Бальзам, Аптека. Татарин, заболевший желанием выпить, заходит в аптеку, выпивает под видом лекарства бутылку вина и уходит исцеленным. Магомету нечего сказать: это был больной, а не пьяница.

Другой тип вывесок, что на каждом шагу встречаешь в городе, и что остался в памяти, вывески парикмахеров: почти все двусторонние, с одной стороны мужчина, который причесывается, с другой женщина, которой пускают кровь. Старая мусульманская традиция поддерживает превосходство мужчины. Он красив и рожден одерживать победы. Женщина, напротив, существо слабое и болезненное, годится только для кровопускания…

Естественно, мы начали с кремля. Предание гласит, что самая высокая четырехугольная пирамидальная, в пять ярусов башня была построена Иваном IV из обломков разрушенных им мечетей. Показали там и другую, чуть ниже, за которой народ закрепил название башни Сююмбеки. Затем пришла очередь большого кафедрального собора, построенного в 1552-1562 годах опять-таки Иваном Грозным. …Иван Грозный и цapицa Сююмбеки два популярных казанских персонажа, один, потому что творил зло, вторая, потому, что делала добро… Там хранят чудотворную икону, известную всей России под названием икона Казанской Богоматери, и мощи св. Руготина[Руготин Григорий в миру (около 1500-1569) игумен Селижаровского монастыря Гурий; хиротонисован 7 февраля 1555 года в сан архиепископа и в том же году, 26 мая, торжественно направлен из Москвы к новому месту служения, прибыл в Казань 28 июля, был избран и стал первым архиепископом Казанским, руководил сооружением нового каменного Благовещенского собора и устроением Зилантова монастыря; погребен за алтарем Спасо-Преображенского монастыря; в 1595 году при рытье траншеи под фундамент храма его останки были обнаружены нетленными, и, по распоряжению митрополита казанского Гермогена, впоследствии Патриарха всероссийского, мощи Гурия, теперь уже святого, перенесли в церковь Спасо-Преображенского монастыря; 20 июня 1630 года их поместили в Благовещенский кафедральный собор.] в гробу из позолоченного серебра…

Выйдя из кремля, мы отправились смотреть лавки.

Большая торговля Казани заключается в торговле кожами и пушниной. Никакой город в мире, полагаю, не выделывает кожу так, как Казань; я увез оттуда три-четыре вида изделий рабочих рук настоящую диковину: ягдташ, подаренный Яблоновским; патронташ, ружейные ремни и сапоги, которые я запросто купил в магазине и которые даже в России кстати, стране превосходных кож через 100 лье пути все еще целы, тогда как во Франции результата подобного рода достигают самым бережным обращением с обувью.

После кож идут меха. В Казани находят все меха, от медвежьих шкур до куньих шкурок, от беличьего меха до меха голубого песца. Это сибирские меха. Зверьки с драгоценным мехом отстреляны из ружья. Охотник, чтобы не испортить шкурку, бьет их в глаз пулькой размером в горошину. Что касается крупных зверей, то их бьют, как могут. Один купец рассказал нам, что в числе самых заядлых охотников на медведей была женщина; за пять лет она доставила ему 53 шкуры…

Цена красивой медвежьей шкуры в Казани, какая продается в Москве за 50 рублей и в Париже за 400 франков, от 20 до 22 рублей, то есть 90 франков. Есть медвежьи шкуры по пять рублей или по пять франков. Относительно шкурок соболя, голубого песца и черно-бурой лисицы скажу, что их цена колеблется в зависимости от периода зимнего сезона и размеров добычи. Но, в общем, нужно иметь в виду, что в России меха более дороги, чем во Франции…

Казанский университет такой же, как все университеты: в его стенах - библиотека на 27 тысяч томов, которые никто не читает; 124 студента, которые работают как можно меньше; кабинет естественной истории, который посещают одни иностранцы, и в котором содержится, однако, единственный в мире экспонат, один из тех утробных плодов, который Спалланцани [Спалланцани Ладзаро (1729-1799) итальянский натуралист, в разные годы профессор университетов в Реджонель-Эмилии, Модене, Павии.] столько искал у пастухов Сицилии и который, несмотря на все их старания, они не сумели помочь ему раздобыть; это - монстр с телом козы и головой человека». Также среди экспонатов были скелеты двух местных преступников, осуждённых за убийство.

В 1804 году был основан Казанский университет.

В Казани одно время жил писатель Лев Толстой. Здесь происходит действие мрачного рассказа «После бала»: «Был я в то время студентом и провинциальном университете. Не знаю, хорошо ли это или дурно, но не было у нас в то время в нашем университете никаких кружков, никаких теорий, а были мы просто молоды и жили, как свойственно молодости: учились и веселились… Главное же моё удовольствие составляли вечера и балы». Некоторые другие авторы тоже отмечали, что в Казанском университете меньше интересовались политикой. Министр просвещения России А. С. Норов, посетивший Казань, писал: «У меня казанские студенты молодцы, политикой не интересуются, а попить и погулять их дело».

В 1800 году в Казани было примерно 40000 жителей, в 1897 году – 130000, в 1917 году – 206562.

P. S. С Новым годом, дорогие читатели! Удачи и исполнения всех желаний

Другие города цикла:

Астрахань

Барнаул

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни дореволюционных городов. На очереди Барнаул.

Официальным годом основания Барнаула считается 1730, когда горнозаводчик Акинфий Демидов перевёл на Алтай 200 приписных крестьян для закладки заводов. В 1739 году когда начал строительство меде-сереброплавильного завода. Завод стал фактически градообразующим предприятием.

Э. Г. Лаксман отмечал, что Барнаул 1760-х годов – уже заметный город. «Прежняя деревня превратилась в красивый городок, с прямыми, широкими улицами, имевшими около 1000 домов, 3 церкви, 1 госпиталь, 1 аптеку и прочие здания, нужные для администрации». Он сетовал на нехватку многих товаров.

Описаний Барнаула 19 века сохранилось довольно много. При этом впечатления авторов часто сильно рознятся. Причины могут быть разные. Например, то, что люди захотели и имели возможность осмотреть, или то, каких политических взглядов придерживался человек.

В 1828 году Карл Фридрих Ледебур описал Барнаул в «Путешествии по Алтайским горам и предгорьям Алтая»: «Барнаул, который с 22 июля 1822 года является окружным центром, расположен на левом берегу Оби, в том месте, где в эту реку впадает речка Барнаулка… Как окружной город, он находится в Томской губернии, но принадлежит к Колыванскому Горному округу, который совершенно не зависит от губернии и находится в непосредственном подчинении царскому Кабинету в Петербурге.

Застроен он планово, имеет приятный, грациозный вид. Улицы широкие и прямые, переулки пересекают их под прямым углом. Мостовых в городе нет, но нынешний начальник начал производить мощение шоссе шлаком. Бульвар на Московской улице, обсаженный двумя рядами тополей, предоставляет жителям города прекрасное место для прогулок. Среди общественных зданий имеется много таких, которые выстроены недавно и имеют привлекательный вид. На открытой площади к северо-западу от заводского двора сооружается обелиск высотой 70 футов, из обсеченного гранита. Обелиск имеет надписи с двух сторон.

С этой площади можно пройти к Оби улицей, вдоль которой располагается много зданий, принадлежащих администрации завода. На одной стороне улицы можно видеть каменное здание канцелярии завода, магазины москательных товаров, военно-судебную комиссию, на другой стороне – лазарет, рядом жилища заводских чиновников и главную аптеку, построенную также из камня. Прямо перед нами находится главный фасад здания типографии. За ним расположены материальный склад 4-го Горного батальона, его штаб и здание консистории. Эти три здания располагаются на открытой площади, на северной стороне которой находится здание собора. На этой площади в некотором расстоянии от собора находится могила первого начальника Колыванских заводов, генерал-лейтенанта фон Беэра, огороженная железной решеткой. На северо-восточной стороне этой площади располагается здание, в котором помещается музей.

Одна сторона площади, обращенная к заводскому двору, обнесена изящным барьером из литого железа, покоящемся на цоколе из обсеченного гранита, три другие стороны площади граничат с многими большими кирпичными зданиями, план строительства которых уже одобрен, выделены суммы на их сооружение из сбережений Колыванского заводоуправления. Одно из этих зданий будет больничным госпиталем – длиной 81 аршин; при моем отъезде уже стояли стены первого этажа здания. Второе здание, длиной 95 аршин, будет богадельной для инвалидов здешней службы, в нем будет находиться своя церковь. В третьем здании длиной в 117 аршин будет приют для детей горнорабочих, а также Горное училище.

В северо-восточной части двора находится сад госпиталя. В нем растут редкостные сибирские растения, преимущественно местные. Я был рад, что смог найти здесь на месте многое из того, чего я до сих пор никогда не видывал в жизни, а только в гербариях. Г-н Фролов не только живо интересуется выращиванием различных растений, но он также имеет большие заслуги в деле организации музея, интересные коллекции которого содержат различные экспонаты…

Барнаульцы очень гостеприимны, подобного гостеприимства я не встречал нигде. Все чиновники, как я не раз имел возможность в этом убедиться, находятся в хороших взаимоотношениях друг с другом, и по отношению к иностранцам очень любезны и предупредительны, в чем я часто имел возможность убедиться на собственном опыте. Содержание лошади в Барнауле обходится дешево и почти каждый держит собственный экипаж. Зимой улицы Барнаула оживлены – в элегантных повозках катаются господа и дамы. В обществе – приличный тон, что является заслугой г-на Фролова, образованного и культурного человека.

Среди молодых горных офицеров нередко встречаются люди образованные, которые воспитывались в Санкт-Петербурге в Горном кадетском корпусе и совершали поездки за границу на средства Кабинета для изучения техники горного дела и избранной специальности. Многие из них знают музыку и охотно принимают участие в общественных беседах. Господа и дамы танцуют, иногда организовывают концерты, ставят пьесы. Г-н Фролов организовал оркестр и прекрасный хор, высокие партии в котором ведут мальчики. Меня приятно поразило, когда я услышал у г-на Фролова этих певцов на бале, устроенном в его доме, и когда при исполнении полонеза инструментальная музыка чередовалась с хоровыми партиями. Я присутствовал на многих празднествах, которые устраивал г-н Фролов. И мне казалось невероятным, что все то, чему я был свидетель, происходит на расстоянии 5000 верст от столицы и в 2000 верстах от европейской границы. Дамы являлись одетыми в дорогие нарядные платья, сшитые по последней столичной моде. На столе – самые изящные кушанья. Всю обстановку я нашел такой, какой она бывает только в утонченных кругах. Я был поражен тем, что увидел Барнаул таким цивилизованным. Не следует придерживаться мнения, что Сибирь чужда европейскому образу жизни и обычаям светского общества. Конечно, это относится лишь к той части Сибири, в которой я был.

Из записок Д. Еромолова «Переезды с Гумбольдтом по России» (1829): «21-го приезжаем рано утром в Барнаул, один из красивейших и замечательных городов Западной Сибири, расположенный в весьма приятной местности при соединении Барнаулки и Оби.

Здесь главное управление всего Колывано-Воскресенского горного округа, много красивых казенных и купеческих каменных строений, улицы широки и правильны, некоторые с бульварами; по всем оным, равно как и по большим дорогам верст на 10 от города, устроено шоссе из шлаку, остающегося от плавки серебра на здешнем заводе.

Отдохнув несколько часов на квартирах, барон, Меньшинин и я, а за нами профессора, едем к начальнику всех Колыванских заводов и вместе томскому гражданскому губернатору г-ну Фролову, живущему постоянно здесь. Взойдя в новый каменный двухэтажный дом его, барон удивился прекрасному в новейшем вкусе внутреннему расположению и убранству оного, не ожидая, конечно, вовсе найти сего в Барнауле, за 5 тысяч верст от столицы: везде паркет, на стенах славнейшие картины, и, между прочим, единственный кабинет китайских вещей… От нее мы поехали смотреть здешний музеум в небольшом каменном доме: коллекции четвероногих, птиц и насекомых довольно полны, особливо собственно Сибири принадлежащие, весьма интересны…

Минеральный кабинет здесь большею частью состоит из оруденелых здешних, т. е. Колыванского округа пород; цветные же камни почти все екатеринбургские, ибо здесь оные не выламываются, а восточных весьма немного, и весь кабинет еще не приведен в должный систематический порядок.

Надо не забыть, что большая часть моделей и чучел работаны здесь и весьма недурно, и все попечением г-на Фролова…

Прекрасная заводская плотина, по коей устроено шоссе; на средине оной саженях на 80, если не больше, каменное здание завода с таким же флигелем для машины, которою посредством воды р. Барнаулки приводится оный в действие. С обеих сторон завода, при сходе с плотины, прекрасные гранитные с чугунной решеткой ворота, от коих по обеим сторонам устроены несколькими фонтанами два спуска запруженной воды и по бокам коих красивые цветники окружены чугунными решетками, подобными как около Михайловского замка.

Вправо от завода, посреди площади, в воспоминание начала оного, воздвигается гранитная пирамида, подобная памятнику победам Румянцева на Васильевском острову, в Петербурге. Прекрасной наружности гошпиталь, казармы заводских служителей, церковь и решетки завода окружают сию красивую площадь».

Из наблюдений Ф. Н. Пояркова: «На горе церковь и хижины заводских рабочих, под горой красивые здания завода. В 1839 году было наводнение, разлилась и Обь, и Барнаулка, дома под горой затопило. Жители из окон садились в лодки».

Из книги Томаса Уитлэма Аткинсона «Восточная и Западная Сибирь» (1858): «Зима не лучший сезон для визита в Барнаул, хотя здесь весьма приятное и гостеприимное общество. Многие чиновники, по долгу службы летом обязанные находиться в горах, теперь возвратились в свои удобные дома. Но оставим в стороне долгую зиму. Весенняя пора в Барнауле – это начало лета. Здесь весна успевает завершить свой труд в три или четыре дня, самое большее. Лишь только снег уходит – растительность стремительно пускается в рост.

Город стоит на берегу маленькой речки Барнаулки, там, где она впадает в Обь. И тридцать, и сорок лет назад почти все его здания были деревянными, и даже теперь тут не слишком много жилья, построенного из кирпича. Улицы широки, вытянуты параллельными линиями и пересекаются под прямым углом другими улицами. На улицах глубокий песок – летом город довольно неприятен. Есть три кирпичных церкви, не имеющие архитектурной ценности. Большой госпиталь, простой по стилю, с просторными и хорошо проветренными помещениями для больных рабочих. К ним здесь внимательны и им вполне комфортно, однако их жен и детей сюда не принимают…

Все золото, найденное в Сибири, расплавляют в Барнауле, за исключением части, полученной в Горах Яблоневого Хребта, которая плавится в Нерчинском заводе… Богатый золотопромышленник отсылает свое золото один раз в год, и большая часть прибывает в Барнаул в начале октября, но те, кто беднее, посылают дважды в году: первую часть в начале июля, и вторую, когда работы закрыты в сентябре. Когда золото представляют властям в Барнауле, оно становится собственностью Короны, и золотопромышленник больше не имеет контроля над ним. Здесь золото плавят в слитки и готовят к отправлению в казну. Но получить от Правительства ценные акции за золото возможно лишь через пять месяцев.

Шесть караванов с драгоценными металлами отбывают из Барнаула каждый год – четыре зимой на санях и два в течение лета. Первый зимний караван уезжает в начале декабря, и достигает Санкт-Петербурга в конце января, другие следуют по очереди. Два чиновника и небольшая охрана солдат сопровождает каждый караван, они доставляют золото и серебро на Монетный двор. Хотя оба металла оценил соответствующий чиновник в Барнауле, и доказательства были представлены на Монетный двор, там золото и серебро снова оценивают, чтобы предотвратить возможность подмены слитков на транзите…

Барнаул – административный центр шахт Алтая. Губернатор Томска стоит во главе департамента и, чтобы он был полностью пригоден для такого важного положения, его неизменно выбирают из горных инженеров. Раз в два года он должен посетить каждое месторождение и плавильные работы в Алтае. Часть года он проживает в Томске, где его обязанности, как Губернатора, требуют большого количества времени и внимания. Три или четыре месяца живёт в Барнауле, где должен быть в мае, когда Совет основных чиновников, встречаясь ежедневно, обсуждает планы работы шахт до следующего года. Все меры, предложенные на Совете, который заседает в течение целого месяца мая, подлежат одобрению Губернатора.

Начальник, или главный Директор Шахт, проживает в Барнауле. Этот чиновник отвечает за надлежащую работу шахт, и всё производство находится под его контролем. Раз в год он посещает все плавильные работы, железоделательные заводы, золотые прииски и серебряные рудники…

В Барнауле проживает очень много вышестоящих должностных лиц, стоящих во главе различных департаментов, а также много государственных чиновников на плавильных работах, медных работах, металлургических заводах и шахтах».

Супруга автора Люси Аткинсом отмечает плохие дороги и неаккуратную работу почты. Письма из европейской части России идут не меньше месяца, а посылки часто приходят повреждёнными. Зато ей очень понравились наливки, которые готовили во многих домах. Также она отметила, что в местной аптеке помимо лекарств можно купить то, что продают в бакалейных лавках. В аптеке можно было купить сахар, специи, конфеты, варенье. Аптерь закупал товар на ярмарке в Ирбите.

«В Барнауле есть музей с коллекцией очень ценных образцов полезных ископаемых. Здесь имеется несколько предметов сибирской старины, четыре тигровых чучела и несколько чучел сибирских животных и птиц. Тигров убили в различных местах в Сибири – на расстоянии приблизительно пятисот верст от Барнаула. Они пришли из Киргизской Степи и пересекли Иртыш в Бухтарминском округе на Алтае. Их захват в двух случаях оказался фатальным для нескольких крестьян, в то время как другие были серьезно ранены. К сожалению, мужчины понятия не имели о сильном враге, с которым им пришлось вступить в схватку. Ружья-дробовики и вилы слишком плохое оружие против клыков и когтей огромных животных. Тигры не часто появляются в Сибири, гонимые из Степи голодом, они пересекают Иртыш по следам добычи. Многие из крестьян даже не знают их названия».

«В Барнауле есть гостиный двор с хорошими лавками, где можно купить множество европейских товаров по очень экстравагантным ценам. Два или три торговца имеют дело со всеми видами товаров. Тут найдёте драгоценности, часы, тарелки, стаканы, французские шелка, муслин, шляпы и другие принадлежности для леди. А так же сахар, чай, кофе, мыло и свечи. Имеются сардины, сыр, соусы. Английский портер, шотландское пиво, французские вина, портвейн, херес и мадера – самый экстраординарный набор товаров. Я должен добавить в каталог товаров и оружие.

Как-то раз Директор Шахт пожелал видеть одного из богатых купцов по важному вопросу и послал за ним казака. Жена торговца заявила, что мужа нет дома, и казак возвратился ни с чем, однако был послан снова с приказом найти купца и привести немедленно. Вернувшись во второй раз, казак сказал леди, что ее мужа срочно требует Начальник, поэтому она должна объявить, куда он ушел. Это несколько напугало ее, и она призналась, что муж в подвале делает вино портвейн. Купец строго наказал, чтобы никто не мешал ему во время этой процедуры. Все европейские товары здесь очень дороги, но в Барнауле есть хороший рынок, снабженный провизией крестьянами из соседних деревень…

И я считаю, что ни в одном городе нет общества столь приятного, как в Барнауле. Тут имеется превосходный оркестр, обученный одним из офицеров, очень хорошим музыкантом и почтенным исполнителем на скрипке, который получил музыкальное образование в Санкт-Петербурге. Под его руководством оркестр красиво и с большим эффектом исполняет многие оперы. Три леди в Барнауле хорошо играют на фортепиано и три или четыре любительских концерта, данные в течение зимы, не опозорили бы любой европейский город. У них бывают также несколько балов в декабре и январе, когда много молодых инженеров возвращается с гор, куда их посылали на восемь или девять месяцев.

В Барнауле проживают богатые купцы, торгующие мехами и другими продуктами Сибири, в феврале они отправляются на ярмарку в Ирбит. На эту ярмарку привозят все меха, добытые в обширных сибирских лесах. Торговцы из Европы посещают ярмарку и покупают пушной товар в больших количествах. Товары из России, Германии, Англии и Франции привезённые на ярмарку в Ирбит, сибирские торговцы покупают и везут во все города этой обширной области.

В казармах Барнаула обычно размещено от шестисот до восьмисот солдат. Население, включая их, составляло в 1856 году приблизительно десять тысяч. Рабочие живут в маленьких деревянных домах, и большинство их них чистое и удобное жилье. Почти все крестьяне держат коров и лошадей. Те, кто работает у плавильных печей, заняты две недели и затем отдыхают, так делают, чтобы не брать отпуска, предусмотренные в календаре, поскольку это столкнулось бы с интересами завода.

Плавление серебра – весьма нездоровое занятие и рабочие очень страдают от паров, выходящих из печей и вызывающих свинцовую колику. Те, кто рубит лес, выжигает древесный уголь, возит эти и другие материалы на заводы или занят другими работами под открытым небом, обладают превосходным здоровьем».

Интересное описание Барнаула оставил И. А. Кущевский в очерках «Не столь отдалённые места Сибири» (опубликованы в 1876 году в журнале «Отечественные записки»).

«Барнаул стоит на горе и издали очень хорошо виден. Дорога к нему идет черная, как чернила. Это от угля. На завод едут целые обозы коробов, похожих на громадные черные гробы в сажень вышиною с углем. Во дворе барнаульского завода насыпаны целые горные хребты этого угля, вышиною в четырехэтажный дом и длиною иногда в полверсты. И все возят новый уголь... Старый, навезенный лет сто тому назад, лежащий внизу, надо думать, уже не годен... Благодаря этим горам угля, едва ли нужного в таком огромном размере для завода, леса около Барнаула жестоко истребляются. Строевые деревья безжалостно рубятся и сжигаются в больших ямах на уголь; сучья и верхи бросаются. Кроме этого, огромный сосновый лес около Барнаула на несколько сот верст выгорел благодаря, вероятно, именно неосторожному обращению с огнем при выжигании угля. Страннее всего то, что на Алтае давно уже открыты громадные залежи каменного угля, которые находят невыгодным эксплуатировать по той причине, что мелкое начальство от древесного угля издавна привыкло скапливать и класть в карман по нескольку десятков тысяч рублей в год: на такие доходы от каменного угля не надеются. Один инженер, человек, вероятно, довольно честный, написал проект о разработке каменного угля; но ему пришлось испытать столько придирок и неприятностей от местного начальства и даже женщин, которые не хотели, ^например, танцевать с "прожектером", что он, опустив руки, начал пить горькую и кончил тем, что застрелился, видя полную невозможность прати против рожна. Так и до сих пор жгут леса и возят на барнаульский завод древесный уголь... От него идет черная пыль: дороги черные, и даже придорожные березы загрязнены им до того, что сделались темно-серыми... В Барнауле все улицы черные. Это уже не от угля, а от заводского шлака, который вывозят с завода на улицы; он выглядит кусочками черного стекла. Многие наибогатейшие дома выкрашены в Барнауле черной краской; они, говорят, построены на манер английских коттеджей, так что верхний и нижний этажи составляют одно жилье, в котором есть и баня, и биллиардная, и библиотека. Внутри этих домов я был после, но снаружи они мне показались истинно роскошными и прелестно уютными. Посреди черной краски как-то особенно тепло глядели большие окна с чистыми стеклами. Маленький городок был очень роскошен: я не воображал себе таким даже голландского города негоциантов, Брука, где на улицах есть паркет и где никто не ездит в экипажах...

Я никогда в жизни не видал такого маленького роскошного города. Не только избушек, но даже деревянных устарелых домов было решительно не видно: все выглядело новым, с иголочки. Блестящие стекла, блестящая медь на оконных рамах и дверных ручках и эта блестящая черная краска на стенах домов делали улицы решительно парадными».

Однако автор отмечает, что богатство города базируется на жёсткой эксплуатации рабочих. Чтобы чиновники не задавали лишних вопросов, на всех этапах местные дельцы давали взятки. Он приводит такой рассказ: «Золотопромышленник, вот хоть бы наш Федор Степанович,  выпил в лето  на приисках с  разными чиновниками три тысячи бутылок шампанского. Это надо покрыть... А с кого покрыть? -  с рабочего! Цена золоту в казне стоит одна: три с полтиной... Двадцать лет  назад, когда чиновнику можно было дать синенькую, пуд говядины купить за гривну, а целого быка за три рубля, когда лошади по три рубля продавались, золото стоило три рубля с полтиной. И теперь три рубля с полтиной, когда чиновнику нельзя дать меньше сотенной, когда он не стал пить водки, а требует шампанского, когда пуд говядины  стоит сорок копеек,  а бык десять рублей, рабочему мало остается, и когда цены на чиновников да быков еще поднимутся,  он  совсем  будет  нагишом  ходить!.. Золотопромышленник своего не упустит. Он прежде триста тысяч в год получал - давай ему их и теперь: теперь и для него все стало дороже.  Он своего не упустит! А золото все по-старому принимают по три с полтиной... Чтобы добыть что-нибудь, надо прижать рабочего. Управляющий, который затратил  сто тысяч,  да не нашел золота на четыреста тысяч, - худой управляющий. Поневоле жмешь сок из людей и лошадей... Я очень люблю лошадей... Они все издыхают на прииске в лето; людям не лучше. Если они не издыхают "на самом прииске, издыхают воротившись домой. Всякий уж непременно выносит цингу. Хорошо, что из России присылают сюда каждый год несколько тысяч народа, а то из-за приисков здесь  все  бы давно вымерли:  голая бы земля осталась... Крестьян у помещиков отняли. Что бы у золотопромышленников прииски отнять, сделать свободную золотопромышленность! а то ведь теперь рабочий в тайге хуже крепостного: его заставляют работать восемнадцать часов в сутки  и работать такую работу, перед которой паханье земли покажется шуткой:  он стоит по пояс в воде и вынимает со дна ежеминутно по пуду песку в своей лопате. Он в тысячу раз хуже каторжного».

«Караваны с золотом отправляются из Барнаула в Петербург раз пять в год. К этому надо было уж, кажется, привыкнуть. Несмотря на то, перед каждой отправкой каравана волнуется почти весь город. Кого назначат с караваном? В качестве сопровождателей едут множество чиновников. Золото - металл драгоценный, и, сверх множества чиновников, его сопровождают еще до дюжины солдат. Поездка с караваном в Петербург, в столицу, о которой рассказываются всякие чудеса в этом далеком крае, в столицу, где есть каменный мост в три четверти версты, где есть дома в четыре и пять этажей, где есть окна с такими большими стеклами, которые по одному вставляются в окно без рам, где есть такие театры, в которых пляшут открыто полунагие женщины, в столицу, где есть множество всяких невиданных редкостей и неиспытанных удовольствий, поездка в эту столицу, а в особенности на казенный счет, не может быть не заманчивой, даже помимо корысти. Так всякий петербуржец с радостию проехался бы на казенный счет в Париж. Но удовольствие барнаульского чиновника, отправляющегося с караваном, - больше. Приехавши в столицу на казенный счет, даром, он получает всегда из казны еще столько денег, что обыкновенно украшает все пальцы своих рук бриллиантовыми перстнями, вешает на грудь золотую цепочку, заказывает у Альванга три или четыре чемодана платья, не считая того, что он может сорить деньгами в Петербурге до полного пресыщения: бросать десятки рублей с большею легкостью, чем плевать или сморкаться. Отправиться с караваном - большое счастье, и волнение перед отправкой всякого каравана очень естественно. Чиновники хлопочут, интригуют, просятся, надоедают, дают друг другу отступного!...

Доходы от каравана действительно стали меньше. В России устроились железные дороги, по пустынным прежде сибирским рекам начали ходить пароходы. Долгое время горное начальство не обращало на эти нововведения никакого внимания: золото, для выгод караванных начальств, возилось на лошадях вплоть до Петербурга, причем оси, в отчетах, ломались на каждой версте, и за каждую ось, по отчету, крестьянам платилось по девяти - двенадцати рублей. Выгодно прежде было возить караван... Когда в Петербурге выдумали, что золото можно возить по железным дорогам, в Барнауле очень возмутились…

Тем не менее золото стали отправлять на пароходах, снабдив каждый ящик поплавком... но стали отправлять этим способом только золото с частных золотых промыслов. Казенным золотом не решились рисковать. Надобно было, чтобы хотя для немногих избранных ломались оси... эти оси пахли тысячами! Так до сих пор казенное золото возят на лошадях».

Со временем запасы полезных ископаемых стали истощаться. Отмена крепостного права также усложнила работу завода. В 1893 году он был закрыт. К тому моменту город стал крупным купеческим центром. 1917 произошёл сильный пожар. Выгорело 40 кварталов, пострадала городская архитектура, в пожаре погибли многие здания, особенно деревянные постройки. Это сильно изменило облик города. В 1917 году в Барнауле было 56100 жителей.

Другие города цикла:

Астрахань

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю цикл рассказов о жизни дореволюционных городов. На очереди Владикавказ.

Город был основан в 1784 году как русская крепость на входе в Дарьяльское ущелье около ингушского селения Заур в момент сближения Грузии с Россией ( прим.судя по комментария, есть и другие версии). 25 апреля 1784 года генерал-поручик П. С. Потёмкин, с 1782 года командовавший армией на Кавказе и ставший в 1784 году был назначен генерал-губернатором Кавказского наместничества, докладывал в рапорте о закладке крепости: «При входе гор предписал я основать крепость на назначенном по обозрению моему месте под именем Владикавказ».

Императрица Екатерина II 9 мая 1785 года подписала указ:  «В построенной крепости при входе в горы кавказские позволяем мы соорудить церковь Православного нашего закона, употребить на оную и на украшения её оставшиеся в Кизляре из суммы на приласкание кумыков и прочих народов; при том наблюдать, чтобы духовенство в церкви и крепости не употребляло народам тамошним притеснений или принуждений». В 1804 году для защиты крепости был сформирован Владикавказский гарнизонный батальон, командир которого одновременно являлся и комендантом крепости. Позже крепость несколько раз перестраивалась. Статус города Владикавказ получил только в 1860 году. В 1863 году он стал административным центром созданной Терской области. Во Владикавказе разместилась канцелярия Наказного атамана Терского казачьего войска.

Сохранилось не так много описаний крепости первой половины 19 века. А. С. Грибоедов в «Путевых записках. От Моздока до Тифлиса» (октябрь 1818) писал: «Владикавказ на плоском месте; красота долины. Контраст зелёных огородов с седыми верхами гор. Ворота, надпись; оно тут неглупо. Фазаны, вепри, серны…»

А. С. Пушкин описывает Владикавказ в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года»:  «С Екатеринограда начинается военная Грузинская дорога; почтовый тракт прекращается. Нанимают лошадей до Владикавказа. Дается конвой казачий и пехотный и одна пушка. Почта отправляется два раза в неделю, и проезжие к ней присоединяются: это называется оказией. Мы дожидались недолго. Почта пришла на другой день, и на третье утро в девять часов мы были готовы отправиться в путь. На сборном месте соединился весь караван, состоявший из пятисот человек или около. Пробили в барабан. Мы тронулись. Впереди поехала пушка, окруженная пехотными солдатами. За нею потянулись коляски, брички, кибитки солдаток, переезжающих из одной крепости в другую; за ними заскрыпел обоз двуколесных ароб. По сторонам бежали конские табуны и стада волов. Около них скакали нагайские проводники в бурках и с арканами. Все это сначала мне очень нравилось, но скоро надоело. Пушка ехала шагом, фитиль курился, и солдаты раскуривали им свои трубки. Медленность нашего похода (в первый день мы прошли только пятнадцать верст), несносная жара, недостаток припасов, беспокойные ночлеги, наконец беспрерывный скрып нагайских ароб выводили меня из терпения. Татаре тщеславятся этим скрыпом, говоря, что они разъезжают как честные люди, не имеющие нужды укрываться.

На сей раз приятнее было бы мне путешествовать не в столь почтенном обществе. Дорога довольно однообразная: равнина; по сторонам холмы. На краю неба вершины Кавказа, каждый день являющиеся выше и выше. Крепости, достаточные для здешнего края, со рвом, который каждый из нас перепрыгнул бы в старину не разбегаясь, с заржавыми пушками, не стрелявшими со времен графа Гудовича, с обрушенным валом, по которому бродит гарнизон куриц и гусей. В крепостях несколько лачужек, где с трудом можно достать десяток яиц и кислого молока…
Мы достигли Владикавказа, прежнего Капкая, преддверия гор. Он окружен осетинскими аулами. Я посетил один из них и попал на похороны. Около сакли толпился народ. На дворе стояла арба, запряженная двумя волами. Родственники и друзья умершего съезжались со всех сторон и с громким плачем шли в саклю, ударяя себя кулаками в лоб. Женщины стояли смирно. Мертвеца вынесли на бурке...

Один из гостей взял ружье покойника, сдул с полки порох и положил его подле тела. Волы тронулись. Гости поехали следом. Тело должно было быть похоронено в горах, верстах в тридцати от аула. К сожалению, никто не мог объяснить мне сих обрядов. Осетинцы самое бедное племя из народов, обитающих на Кавказе; женщины их прекрасны и, как слышно, очень благосклонны к путешественникам. У ворот крепости встретил я жену и дочь заключенного осетинца. Они несли ему обед. Обе казались спокойны и смелы; однако ж при моем приближении обе потупили голову и закрылись своими изодранными чадрами».

М. Ю. Лермонтов тоже описывал этот регион. Из «Героя нашего времени»:  «Расставшись с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто читать не станет.Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она поручена, так глупы или так пьяны, что от них никакого толка нельзя добиться.Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо «оказия» из Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправляться обратно не может. Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!.. А вы, может быть, не знаете, что такое «оказия»? Это прикрытие, состоящее из полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из Владыкавказа в Екатериноград…

Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков, разбросанных по берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке». Максиму Максимовичу осетины категорически не нравились.

Антон Павлович Чехов  дважды посещал Владикавказ. Впервые это произошло летом 1888 года, когда писатель возвращался в Москву из Тифлиса по Военно-Грузинской дороге. «Пережил я Военно-Грузинскую дорогу. Это не дорога, а поэзия, чудный фантастический рассказ… Вообразите Вы себя на высоте 800 футов… Вообразили? Теперь извольте подойти мысленно к краю пропасти и заглянуть вниз; далеко-далеко Вы видите узкое дно, по которому вьется белая ленточка – это седая, ворчливая Арагва; теперь поднимайте немножко глаза и взгляните вперед себя: горы, горы, горы, а на них насекомые – это коровы и люди… Поглядите вверх – там страшно глубокое небо. Дует свежий горный ветерок… Вообразите две высокие стены и между ними длинный-длинный коридор; потолок – небо, пол – дно Терека; по дну вьется змея пепельного цвета. На одной из стен – полка, по которой мчится коляска, в которой сидите Вы… Змея злится, рвется и щетинится. Лошади летят, как черти… Стены высоки, небо еще выше… Голова кружится! Это Дарьяльское ущелье, или, выражаясь языком Лермонтова, “теснины Дарьяла”… Жить у Дарьяла и не писать сказки – это свинство» (из письма поэту, драматургу, прозаику Казимиру Баранцевичу от 12 августа 1888 г.).
Второй раз Чехов оказался во Владикавказе в конце мая 1900 года, когда в сопровождении Максима Горького и художника Васнецова отправился из Ялты в Тифлис.

Из наблюдений актёра и драматурга М. Н. Владыкина (1830 – 1887):

«…Лучшая и главная часть города находится на берегу Терека. Лет 15 тому назад большая часть строений состояла из одноэтажных домиков, крытых камышом или дранью; еще нынче их много попадается на главной улице, по которой пролегает бульвар. Улицы, лежащие в стороне от главной, грязны и имеют до сих пор первобытный характер.

С замирением края Владикавказ начал быстро расти и украшаться, а теперь, с окончанием Ростово-Владикавказской железной дороги, нет сомнения, его ожидает хорошее будущее: из передового военного он должен обратиться в передовой пункт торговли России с Кавказом и Закавказьем.

Проехав ворота и миновав линейную церковь, лежащую на правой стороне, вы достигаете прекрасного здания главного штаба и поворачиваете, прямо против него, влево по главной улице, по середине которой, во всю длину ее, проходит широкий бульвар. Проезжая вдоль него, вы все время имеете перед глазами величественный Казбек, точно вырастающий из темной трещины Дарьяльского ущелья. Других же снежных вершин не видно за близлежащими Черными и Скалистыми горами. На правой стороне бульвара у вас будут театр, сад Монплезир, общественный сад с ротондой для музыки и летним вокзалом, выстроенным над крутым берегом Терека. Вслед за садом рядом с ним лучшая в городе гостиница; прямо против нее, через площадь (на которой извозчичья биржа), вы увидите красивый дом (дворец, как его здесь называют) командующего войсками и начальника Терской области: он выстроен на горе, по которой книзу, т.е. к площади, спускается обнесенный решеткой тенистый сад, с домовой церковью внизу. Далее за почтовой гостиницей следует малый бульвар, а за ним поворот вправо, на мост через Терек, к выезду на шоссе Военно-Грузинской дороги…

Владикавказ – первый город, встречающийся на пути из России, который имеет совершенно оригинальный, кавказский характер. Путешественника, никогда не бывавшего на Кавказе, поражает здесь смешение русского населения с горским, и он с невольным любопытством засматривается на оригинальные и красивые фигуры вооруженных горских всадников…

Во Владикавказе Россия стоит лицом к лицу с Азией, и поэтому здесь царствует оригинальная смесь азиатского с русским. Извозчий фаэтон на лежачих рессорах перегоняет скрипучую арбу, запряженную парой буйволов, а вслед за ней едет русский троечный извозчик; слышно глухое позвякивание колокольчиков (биль), – это тянется бесконечный караван верблюдов, привязанных друг за дружкой; милые их морды с наивным любопытством смотрят на происходящее кругом движение; как бесстрастные мумии, покачиваясь под шаг животных, сидят сверх вьюков их флегматичные хозяева. Попадаются верховые казаки и горцы; по бульвару идут дамы и мужчины, одетые по-европейски, солдаты, офицеры, персияне с крашенными красными бородами, армяне, оборванные ногайцы, грузины и другие представители многочисленных кавказских племен. Рядом с погребом кахетинских вин лавка московского торговца, а дальше табачный магазин армянина, в котором, кстати, продаются оружие и шкуры разных зверей, добытых в ардонских лесах. В смеси одежды преобладают военные и горские костюмы.

Для небывалого на Кавказе особенно интересно видеть здешнее население в базарный день. Тут толпятся казаки, в черкесках и папахах; оборванные и грязные татары; бойкие великорусские кулаки; красивые кабардинцы, в бурках, верхом на прекрасных лошадях; в кое-как сколоченных лавчонках, образующих так называемые ряды, продаются чай, сахар, мыло, свечи, бумажные московские материи и тульские железные вещи. Великорусские кулаки обделывают приезжих из гор, выманивая привезенные ими звериные шкуры на свои товары; на площади стоят воза с яблоками; продаются деготь, сено, волы и прочее.

Но что во Владикавказе более всего поражает приезжего из России, так это типы настоящих горцев. Иной и одет бедно, и лошадь-то у него не бог весть чего стоит, а вся фигура всадника, с его оригинальной посадкой, закутанного в башлык, в бурке, надетой на бок, с винтовкой за плечами, шашкой и кинжалом, так и просится на картину…»

Из очерка «Кавказские горы» русского прозаика и публициста Глеба Успенского: «  Владикавказ, низенькие, малороссийского типа домики, утопающие среди высоких, с детства знакомых и милых тополей, близость и величие гор, обступающих его с юга, даже все это не производило того впечатления, которое должно бы было произвести после снегов, трескучих морозов и вьюг три дня назад покинутого севера. "Хорошо! но мне все равно", - вот что говорили расслабленные нервы.

То же самое или почти то же самое говорили они и в то время, когда ранним пасмурным, пахнувшим весенней влагой утром мы, усевшись в почтовой карете, выехали из Владикавказа в горы… Ещё недавно, час тому назад, в гостинице во Владикавказе, я как будто был порядочного роста, а тут что за чудо? – становишься всё меньше и меньше!» Автор путешествовал по Кавказу в 1883 году.

В 1899 году норвежский писатель Кнут Гамсун совершил поездку на российский Кавказ, итогом которой стала книга «В сказочном царстве», написанная в 1903 году. «А тьма царит непроглядная, но перед каждым навесом, где продают фрукты, табак и горячие пирожки, висит лампа. Лезгин, или черкес, или как их там, стоит у каждого навеса, сильно вооружённый, и мирно продаёт виноград и папироски; за поясом у него сабля, кинжал и пистолет. По аллее из акаций ходит взад и вперёд много народа, изредка кто-нибудь покупает что-нибудь, но по большей части люди просто гуляют, напевают про себя или молча мечтают, некоторые останавливаются под деревьями и стоят неподвижно. Чем дальше на восток, тем меньше люди говорят. Древние народы преодолели потребность болтать и смеяться, они молчат и улыбаются. Так, может быть, и лучше. Коран создал миросозерцание, которого нельзя обсуждать на собраниях и о котором нельзя спорить. Это миросозерцание выражается следующим образом: счастье заключается в том, чтобы перенести жизнь, потом будет лучше. Фатализм…

Ночь проходит, но здесь так принято, что люди не ложатся спать. Они любят жизнь больше сна, особенно если ночь тёплая, звёздная. Коран не запретил людям радостей жизни, люди могут наслаждаться виноградом, им не возбраняется петь под звёздным небом. Оружие, которое местные жители носят за поясом, имеет своё значение, оно означает войну, торжество победы и барабанный бой. Но и балалайка на ряду с этим что-нибудь да означает — она служит символом любви, волнующейся степи и тихого шелеста в листве акаций».

«Мы идём осматривать город Владикавказ. «Владыка Кавказа» — полуевропейский городок с 45 тысячами жителей; в нём есть театр, парки и обсаженные деревьями бульвары. Ничего особенно интересного в этом городе нет, за исключением того, что ремесленники сидят и работают на улице, как в южной Европе, но разница заключается в том, что эти ремесленники, как и вообще все кавказцы, красивые люди, — это смуглые красавцы арабского типа. Мы подходим к одной скамье, на которой сидят трое человек и работают над металлом. Они вырезают и вытравляют серебро для рукояток кинжалов и сабель, а также для женских украшений и поясов».

Также автор отмечал сомнительный сервис в местной гостинице и проблемы с наймом экипажа, чтобы уехать из города. Найти его удалось с трудом, и стоило это довольно дорого. «Кучер требует пятьдесят семь рублей за доставку нас через горы в Тифлис. Но, конечно, за эту плату он не берётся нанять для нас казачьего конвоя…

Мы пришли к соглашению. Мы даём кучеру десять рублей вперёд и получаем в залог его извозчичью бляху с номером. В пути он должен получить ещё пять рублей на харчи для себя и на корм для лошадей, а когда мы приедем в Тифлис, то уплатим ему остальные сорок два рубля. Путешествие будет продолжаться трое суток. Выехать надо завтра утром в пять часов.

Но в дверях молоканин оборачивается и прибавляет к условиям ещё следующие: если мы начнём сворачивать с дороги в горах и предпринимать экскурсии в аулы и к различным племенам в соседние горы, то за каждый день ожидания он берёт ещё лишних пятнадцать рублей. Мы сбавляем цену до двенадцати и приходим к соглашению».

Другие города цикла:

Астрахань

Бузулук

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни дореволюционных городов. На очереди Тифлис, ныне Тбилиси.

В конце 1782 года Картли-Кахетинский царь Ираклий II обратился к императрице России Екатерине II с просьбой принять Грузию под покровительство. 24 июля (4 августа) 1783 года был подписан Георгиевский трактат о переходе Грузии под протекторат России.  В 1801 году Грузия была присоединена к Тифлис становится резиденцией Верховного грузинского правительства и главнокомандующего — высшего представителя русской военной и гражданской власти в Грузии и на Северном Кавказе[8]. С декабря 1844 года Тифлис был административным центром Кавказского наместничества России

Из дорожных записок 1844 года (опубликованы в 1847 году в «Журнаел для чтения воспитанникам военно-учебных заведений»:» Природа Кавказа и Грузии неизобразимо прелестна, величественно прекрасна: вся эта цепь снеговых гор, эти утесы, то живописные, то угрюмые и ужасающие, и теперь у меня перед глазами. А народ! — сколько различных племен встречал я в путешествии! Видел я Черкес различных названий, и «в ауле на своих порогах», и на коне, на высокой горной тропинке, видел в схватке, видел на переправе через буйные реки; наконец, видел, как иной с неизменным ружьем цепляется за камни, чтобы, с опасностью жизни бросить где-нибудь на площадке горсть бедной пшеницы для насущного чурека. Грузины, Имеретины, Татары, Турки, Персияне, Лезгины, Осетины, Чеченцы, Кабардинцы Назраны, Беслинейцы, Абадзехи, Нагайцы, Кумыки, мелькнули передо мною.

Все это Азиатское человечество пело, божилось, торговалось на своем языке, смеялось и плакало по своему, пестрело разноцветными костюмами, бросалось в глаза странными, резкими обычаями. Тифлис большой город, смесь Азиатского с Европейским; но преобладание первого над последним поразит вас с первого взгляда. Стоит он в долине и издали не представляет ничего особенного: а в самом городе есть места, откуда не  налюбуешься на эти бесчисленные домы с плоскими крышами, на эти сады, из которых словно вырываются стройные тополи; не насмотришься на буйную Куру, на старинные храмы, Метехский замок, развалины древней крепости и на величественную скалу св. Давида. На этой скале в монастыре погребен Грибоедов. По четвергам обыкновенно Грузинки и Армянки в белых чадрах, босыми ножками всходят на скалу Давида помолиться, выпить воды из источника и с теплою верою вымолить себе желаемое. Для этого они берут обыкновенно у источника камешки и втыкают их в стены храма, обходя по нескольку раз церковь со всех сторон, целуя стены и творя молитву. Я не мог однакож узнать начала этого религиозного обряда. Базары в Тифлисе также шумны и деятельны, как и везде на востоке: ремесленники в лавках публично отправляют свои ремесла в ужаснейшей тесноте, на узких улицах, где чистоты и опрятности не спрашивайте, хотя беспрестанно маленькие бичо (мальчики) поливают и метут улицы. Почти вся торговля в руках Армян — живого и промышленного народа, который не только не уступит Евреям, но, как говорят: самый плохой Армянин надует опытного Иудея. Есть там и честные потомки Израиля, однако в малом количестве, Турецкие и Персидские, в восточных костюмах; но и под  острым папахом и чухой с откидными рукавами легко узнать Еврея по физиономии. Почти ни у одного из них не видел я кинжала за поясом; но аршин и Азиатская чернильница — неразлучные их спутники. Жиды и там разносят и развозят товары, как и у нас в Польши и Малороссии.

Темный базар сходствует с нашими гостиными дворами: и здесь также хватают за полы покупателя, который иногда не знает, как отбиться от услужливых сидельцев. Тифлисские купцы обыкновенно по праздникам запирают лавки и гуляют в садах, или дома, смотря по обстоятельствам. Но в темном базаре иногда и по праздникам кипит деятельность: хозяева запирают лавки, однако же часть товаров позволяют детям своим продавать, и что мальчик выручит сверх известной цены, то остается в его пользу. Вот тут-то надо посмотреть на ловкость, расторопность и плутни красивых ребятишек, особенно Армян: это коммерческое племя с детства приучается к весам, аршину, к счету различных денег и к разным языкам, в том крае употребляемым. Мальчишка лет десяти сидит у своей лавочки, поджав ноги, и, перебирая четки, ждет покупателя. Зной склоняет его к лени и ко сну; он будто дремлет. Но вот раздались шаги — идет Русский чиновник, — уже бичо вертится около него кубарем и, на чистом Русском языке, деликатно предлагая товары, неделикатно по Азиатски тащит его к лавке. Чиновник отбился и идет поспешая вперед. Проходит Татарин — уже мальчик говорит с ним по Татарски, и торгуется, мерит канаус или мовь и перекликается с Грузином по-Грузински, с Осетином по Осетински, считает деньги, дает сдачу и тут же ловко сбивает шапку с проходящего мальчика и передразнивает дряхлую старуху, ползущую в чадре и туфлях с высокими каблуками мимо его лавки... Не насмеешься и не налюбуешься на проворство этих маленьких плутов.

Более всего любил я табачные и оружейные лавки, которых бездна в Тифлисе. Потребность табаку и оружия повсеместная; следовательно, нигде нет такого стечения народа, как в тех или других лавках. Купец (он же и мастер) точит ручки кинжала или шашки, тот пишет золотом на полосе или на стволе винтовки и пистолета; тот под чернь обделывает ножны или рукоятку. А покупатели со всех сторон идут и идут к оружейникам. В табачных же лавках целые кучи крошеного Турецкого табаку, желтого, свежего, душистого; целые пирамиды черешневых чубуков, Цареградских трубок, — и все это изумительно дешево. Курите сколько угодно — вы этим обяжете хозяина, потому что, может быть, купите у него; а если купили хоть  фунт, он вам еще горсть прибавит, и табак велит отнести за вами на квартиру, как бы вы далеко ни жили. В кофейнях занимательно; но я предпочитал их вблизи бань, где живут правоверные, которые, сидя поджавши ноги и прихлебывая кофе, дымят свой кальян и слушают, часто зажмуря глаза, какого-нибудь краснобая: здесь и Татары в разноцветных чухах и Турки в неизмеримых шальварах и роскошных чалмах убивают досужее время.

Но бани Тифлисские — истинное наслаждение. Здесь не подогревают воды, а проводят из гор минеральные источники, и вы можете выбирать температуру какую угодно. Вас введут в чистый предбанник, где и диван, и стол, и зеркало к вашим услугам; оттуда вы проходите в баню. Пол устлан гладким камнем; пар валит из бассейна, куда цедится горячая, серная вода. Распарившись в ванне, вы ложитесь на гладкие чистые доски, и банщик начинает свою операцию: сперва выломает вам члены так, что хрустят составы; но прикосновение его нежно и деликатно; потом положит вас спиной к верху, вскочит на вас и начнет ездить на пятке по всему позвоночному столбу, быстро поворачивается, скользит по членам и только-что не пляшет лезгинку; после вычистит шерстяною перчаткою, посадит и начнет обливать волнами душистой мыльной пены, так-что вы  находитесь словно в белом жемчужном облаке; наконец окатит вас несколько раз водою, ударит ладонью по спине и скажет свое обычное яхшы (хорошо). Везде по городу, особенно в торговых частях, стоят духаны (трактиры), где приготовляется съестное, а вина и водки целые бурдюги. Духаны всегда набиты народом. Дешевизна вина изумительна. Только кто не привык к нефтяному запаху, сообщаемому бурдюгом, тот сначала пьет неохотно, но легко привыкает. Мелькают здесь иногда и Русские мужики, мастеровые, удалые промышленники. Я не мог не дивиться отваге Русского народа, когда двух Владимирцев встретил с коробками по Кабардинской плоскости. Пробираются с ружьями на авось: двум смертям не бывать, одной не миновать!»

Из описаний неизвестного автора, которые были опубликованы в журнале «Библиотека для чтения» за 1848 год: «Весь город по полугоре выше строений украшается обширными садами, из которых один находится при дворце главнокомандующего. Сады здешние разделены продольными и поперечными аллеями, которые обсажены виноградником около жердей, в виде шпалер со сводами, где расстилаются на все стороны ветви с листами и гроздьями. Все это летом представляет душную, теплую тень, весьма нездоровую, особенно во время цветения винограда; зато по утрам и вечерам, если восточный ветер разредит густоту воздуха, нет ничего приятнее, как гулять под сводом беспрерывной зелени и встречать перед глазами на каждом шагу сочные грозди винограда, как полную грудь красавицы...»

Из воспоминаний чиновника А. М. Фадеева о Тифлисе 1840-х: «Первые впечатления мои с приездом в Тифлис были неопределительны и разнообразны. Местоположение и виды города мне и жене моей понравились. Мы остановились на квартире, заблаговременно для меня приготовленной, в части города, именуемой Солалаками, в доме отставного капитана армянина Мурачева. Хозяин с женою оказались люди добрые и гостеприимные, квартира порядочная и удобная для нас троих; вид на горы с галереи дома представлялся прелестный, а время наступило в здешнем крае самое лучшее, то-есть осеннее, а потому эта первоначальная обстановка подействовала на нас довольно приятно. Но дороговизна дала себя почувствовать с самого приезда: и квартира, и все потребности жизни (кроме некоторых фруктов) оказались значительно дороже нежели во всех тех местах, где мы до этих пор жили.  Дороговизна в Тифлисе со времени приезда моего в 1846 году и поныне, около двадцати лет спустя, возвышается непрестанно. Причины тому: умножение народонаселения, прилив денег по большому числу служащих военных и гражданских, монополия, множество злоупотреблений, необращение на то внимания со стороны начальства и проч. и проч. При всей умеренности в нашем образе жизни, мы (я с зятем моим Витте) проживаем не менее 11–16 тысяч в год. Теперь по выводе войск из Тифлиса, там, говорят, стало гораздо дешевле».

Из воспоминаний чиновника А. М. Фадеева: «Я всегда имел обыкновение прогуливаться два раза в день... Всходил на горы Мта-Цминды к церкви Св. Давида, где похоронен Грибоедов, любовался действительно восхитительным видом на Тифлис с вершины скалы с башнями над ботаническим садом. Меня и мою жену особенно занимала старая часть города, сохранившая вполне свой азиатский характер, образчики которого мы уже видели, хотя конечно в миниатюре, во время наших поездок по Крыму, например, в Бахчисарае. Кривые, узкие улицы, всегда пыльные или грязные, переулки в роде коридоров, упиравшиеся внезапно в какую-нибудь стену или забор; дома с плоскими крышами, древние церкви своеобразной архитектуры с остроконечными куполами, шумные базары с тесными лавчонками, в коих вместе работали и продавали производимый товар; туземные женщины в чадрах, разнообразные костюмы, караваны верблюдов с бубенчиками, арбы запряженные буйволами, ишаки навьюченные корзинами с углем или зеленью, зурна с дудками и барабанами, муши (носильщики) с невероятными тяжестями на спине, бурдюки с вином, — все это на первых порах нас интересовало, а иногда и удивляло, хотя часто не особенно приятно.

Между прочим, мы долго не могли привыкнуть к странной манере туземного уличного пения: идет себе какой нибудь азиатский человек, спокойно, тихо и вдруг, без всякого видимого побуждения, задерет голову кверху, разинет рот в виде настоящей пасти и заорет таким неистовым, диким голосом, что непонятно, как у него не лопнет глотка, и даже, сам от избытка натуги весь посинеет, побагровеет и зашатается на ногах. Этот неожиданный маневр нас просто пугал, и мы спросили у нашей хозяйки, что он означает? Она объяснила, что это у них такие виртуозы, поют они грузинские или татарские арии. Ну, подумали мы, что город, то норов, так как по всему это пение гораздо более походило на норов нежели на арию. Когда привели из Саратова наших упряжных лошадей, незнакомых с восточными нравами, то такой виртуоз, однажды заревел внезапно у них под ушами и так их перепугал, что они чуть было не разбили экипажа».

Из воспоминаний чиновника А. М. Фадеева: «Зима в Тифлисе была в этом году очень теплая, морозы не достигали свыше 5° по Реомюру, и уже в январе начали появляться весенние дни, каких в Саратове в эту пору года мы и во сне не видали. Миндальные и абрикосовые деревья покрылись как снегом густым белым и розовым цветом, в садах подвязывали и подрезывали виноград; на полях цвели фиалки и везде зеленела трава. Замечательно, что с этого времени, в продолжение двадцати лет, зимы становятся здесь все суровее и холоднее, климат постепенно заметно изменяется. Вероятно, этому содействует безжалостное истребление в окрестностях Тифлиса со всех сторон лесов».

Также Фадеев отмечал нехватку водопровода: «Первый повод к основанию их (прим. колоний) возник по причине желания генерала Ермолова завести одну немецкую колонию вблизи Тифлиса, для снабжения европейских жителей этого города съестными припасами и овощами, коих грузины не знали и не разводили. Ермолов писал об этом в Петербург, и в 1817-м году к нему прислали из Одессы до 50-ти семейств из вновь прибывших Виртембергцев. Ермолов с начала прибытия своего в Закавказский край, полагал что казенных и свободных в Грузии земель, удобных к занятию новыми поселениями, находится необъятное пространство; но когда дошло до дела, то оказалось, что из земель, удобных и имеющих средства орошения, не только в окрестностях Тифлиса, но и во всей Грузии нет ни клочка, который не состоял бы в частном владении или на который, по крайней мере, не предъявлялось бы права собственности, коль скоро заявлялась надобность к занятию его, для чего бы то ни было по распоряжению правительства. Пришлось водворить эти пятьдесят семейств в двух колониях, в тридцати пяти верстах от Тифлиса, на реке Иоре, на землях, хотя и несомненно принадлежавших казне, но необходимо требовавших орошения, для чего надобно было из той реки проводить водопровод, стоивший значительных издержек.

Ермолов, чтобы не оставлять долго эти переселившиеся семьи без приюта и места водворения, убедил их там поселиться, уверив их, что водопровод им будет непременно устроен. Правда, что правительство заботилось о том и употребило на это предприятие несколько десятков тысяч рублей; но вот с 1817 года прошло уже около пятидесяти лет, а водопровода все еще нет. Главнейшие причины того самые обыкновенные и общеизвестные: небрежность и недостаток знания дела инженеров, неточные предварительные исследование, неопытность в том местного начальства, словом все, что было поводом у нас в России к бесполезным тратам многих миллионов рублей, с начала прошедшего столетия и доныне, на множество разных подобных предприятий, не имевших ни малейшего успеха. Колонисты этих двух колоний перебиваются кое-как, добывают себе сколько могут воды для поливки из реки Иоры и все остаются в блаженном уповании, что авось хоть когда нибудь найдется добрый человек, который сумеет провести им постоянно нужное количество воды, если не для полей, то хоть для поливки их виноградных садов». Также Фадеев сетовал: «Много бед делают эти обвалы по военно-грузинской дороге, особенно зимою, когда от накопления снега они повторяются беспрестанно, прерывают сообщения иногда надолго, и часто сопровождаются несчастьями и гибелью людей. Покойный Государь Николай Павлович говорил, что «эта дорога стоила столько денег, что ее можно бы было от Владикавказа до Тифлиса вымостить червонцами» — и несомненно можно бы устроить лучше, по крайней мере безопаснее».

В 1858–59 годах А. Дюма путешествовал по России. Три месяца он провел на Кавказе. В апреле 1859 года в Париже вышли три тома его впечатлений от поездки на Кавказ. В 1861 году в сокращенном виде «Кавказ» был издан на русском языке.

«Город открывался очень постепенно. Первые здания, попавшиеся нам на глаза, были, как и при въезде в Санкт-Петербург, два дурные строения по всей вероятности казармы, вид которых заставил нас печально покачать головами.

Неужели этот Тифлис, так давно ожидаемый и обетованный, как грузинский рай, на самом деле не более, чем напрасная мечта?

Мы невольно вздохнули.

И вдруг вскрикнули от радости: на краю дороги, в глубине пропасти бушевала Кура; сам же город, расположенный ярусами по склонам горы, спускался до дна пропасти с домами, похожими на стаю распуганных птиц, которые расселись где и как попало.

Каким образом мы спустимся в эту пропасть, если не видно дороги?

Наконец она показалась… если только могла называться дорогой.

Это нас не трогало, ведь на каждом шагу мы испускали крики радости.

— Смотрите вот сюда! Видите вон там башню! Вот мост! А вот крепость! А там, а там!..

И действительно, перед нами раскрывалась великолепная панорама».

Дюма о местном театре: «Признаюсь, начиная с самого вестибюля, я был поражен простотой и в то же время характерностью орнаментов: можно было подумать, что входишь в коридор театра Помпеи. В верхнем коридоре орнамент изменяется, делается арабским.

Наконец мы вошли в зрительный зал. Зал — это дворец волшебниц — не по богатству, но по вкусу; в нем, может быть, нет и на сто рублей позолоты; но без зазрения совести скажу, что зал тифлисского театра — один из самых прелестных залов, какие я когда-либо видел за мою жизнь. Правда, миленькие женщины еще более украшают прекрасный зал, и с этой стороны, как и в отношении архитектуры и других украшений, тифлисскому залу, благодарение богу, желать уже нечего.

Занавес очарователен: в центре рисунка возвышается основание статуи, на котором нарисована группа, представляющая с левой стороны от зрителя Россию, а с правой — Грузию. Со стороны России Санкт-Петербург и Нева, Москва и Кремль, мосты, железные дороги, пароходы, цивилизация, — все эти образы потом теряются в так называемой мантии Арлекина.

Со стороны Грузии виднеется Тифлис со своими развалинами крепостей, базарами, откосами скал, с яростной и непокорной Курой, чистым небом и, наконец, со всем своим очарованием.

У основания пьедестала, со стороны России, — крест Константина, рака св. Владимира, сибирские меха, волжские рыбы, украинские хлебные продукты, крымские фрукты, т.е. религия, земледелие, торговля, изобилие.

Со стороны Грузии — роскошные ткани, великолепное оружие, ружья с серебряной оправой, отделанные слоновой костью и золотом кинжалы, шашки с золотой или серебряной насечкой, кулы из позолоченного серебра, мандолины (род лютни), украшенные перламутром, барабаны с медными бубенчиками, зурны из черного дерева, т. е. парады, война, вино, танцы, музыка.

Признаюсь, лестно быть потомком Рюрика, иметь самодержавных предков, царствовавших в Стародубе, производить свое имя от Гагара Великого, являться при дворе и в салонах под именем князя Гагарина; но если бы сказали князю Гагарину: «Вам надо отказаться или от вашего княжества с коронованными предками, или от вашей кисти», — думаю, что князь Гагарин сохранил бы за собой кисть, называясь г-ном Гагариным безо всякого титула. Художники такого дарования трудятся для того только, чтобы называли их просто Микельанджело, Рафаэль, Рубенс».

Из наблюдений Дюма: «Главный караван-сарай в Тифлисе построен армянином, который за одну землю, шириной в восемь, длиной в сорок саженей заплатил восемьдесят тысяч франков. Из этого видно, что в Тифлисе, где впрочем земли довольно, она нисколько не дешевле других предметов.

Этот караван-сарай представляет интересное зрелище. Через все его ворота входят и выходят с верблюдами, лошадьми и ослами представители всех наций Востока: турки, армяне, персияне, арабы, индийцы, китайцы, калмыки, туркмены, татары, черкесы, грузины, мингрельцы, сибиряки и бог знает кто еще! У каждого свой тип, свой костюм, свое оружие, свой характер, своя физиономия и, особенно, свой головной убор — предмет, который менее всего затрагивает изменения моды.

Два здания караван-сарая являются вспомогательными и имеют гораздо меньшее значение; за проживание в этих гостиницах ничего не платится: там живут вместе и сибиряк из Иркутска, и перс из Багдада; все торговые представители восточных народов там составляют один класс, одну общину; хозяева взимают по одному проценту с товаров, сложенных в магазины, в случае продажи. К этим базарам сходится сеть торговых улиц, совершено отделенных от аристократической части города.

Каждая такая улица имеет как бы свою специализацию. Не знаю, как эти улицы называются в Тифлисе, да и имеют ли они названия, но я назвал бы их порознь улицей серебряников, улицей скорняков, улицей оружейников, овощников, медников, портных, сапожников, мастеров по изготовлению папах и туфель. Особенность тифлисской туземной торговли, — так я называю торговлю татарскую, армянскую, персидскую, грузинскую, заключается в том, что сапожник не шьет башмаков, башмачник не делает туфель, туфельщик не шьет папахи, а мастер папушник производит одни только папуши. Кроме того, сапожник, выделывающий грузинские сапоги, не шьет черкесских. Почти для каждой части одежды каждого народа существует своя промышленность. Таким образом, если вы хотите заказать шашку, сперва достаньте клинок, заказывайте рукоятку и ножны, покупайте для них кожу или сафьян, наконец делайте серебряную оправу для рукоятки; и все это отдельно, все это у разных торговцев, для чего надо ходить из магазина в магазин.

Восток решил великую торговую проблему запрещения посредничества; без сомнения это дешевле, но эта экономия существует только в стране, где время не имеет никакой цены. Американец не дожил бы от нетерпения даже до конца первой недели своего пребывания в Тифлисе.

Внешняя сторона всех лавок открыта, купцы работают на виду у прохожих. Мастера, которые имели бы секреты какого-либо искусства, были бы очень несчастны на Востоке».

Также Дюма отмечает плохие дороги: «На протяжении шестинедельного пребывания моего в Тифлисе случилось видеть не менее пятнадцати человек или хромых, или с перебинтованными руками, которых я встречал накануне с совершенно здоровыми ногами и руками.

— Что приключилось с вами? — спрашивал я.

— Представьте, вчера вечером, возвращаясь домой, мне пришлось ехать по мостовой, и я был выброшен из дрожек.

Таков неизменный ответ. Под конец я уже спрашивал об этом только из учтивости, и когда вопрошаемая особа отвечала: «Представьте, вчера вечером, возвращаясь домой…» — я прерывал ее:

— Вы ехали по мостовой?

— Да.

— И были выброшены из дрожек.

— Совершенно верно! Откуда вы знаете об этом?

— Догадываюсь…

И все поражались моей прозорливости…»

Дюма оценил местную баню и ходил туда каждый день. «Наша баня состояла из двух комнат: первая с тремя ложами, довольно большими, чтобы было можно лечь на них вшестером; вторая…

Но мы сейчас войдем во вторую.

Первая комната это предбанник, где раздеваются прежде, чем входить в баню, где ложатся, выход я из нее, и где снова одеваются, когда должны уходить отсюда.

Наш номер был великолепно освещен шестью свечами, вставленными в большой деревянный канделябр, стоявший на полу. Мы разделились и, взяв покрывала (конечно для того, чтобы закрыть ими свое лицо в случае, если бы пришлось проходить мимо женщин), вошли в баню.

Признаюсь, я вынужден был немедленно выйти оттуда; мои легкие были не в состоянии вдыхать эти пары. Я должен был привыкать к ним постепенно, притворив дверь предбанника и создав себе таким образом смешанную атмосферу.

Внутренность бани отличалась библейской простотой; она вся каменная, безо всякой выкладки с тремя квадратными каменными ваннами, различно нагретыми или, лучше сказать, получающими природно-горячие воды трех разных температур. Для моющихся устроены три деревянных ложа. В эту минуту я вообразил себя приехавшим на почтовую станцию.

Отчаянные любители прямо бросаются в ванну, нагретую до сорока градусов и храбро погружаются в нее. Умеренные любители идут в ванну, нагретую до тридцати пяти градусов. Наконец новички боязливо и стыдливо погружаются в ванну, нагретую до тридцати градусов. Потом последовательно переходят от тридцати градусов к тридцати пяти, от тридцати пяти градусов до сорока. Таким образом, они едва замечают постепенное повышение температуры.

На Кавказе есть минеральные воды, температура которых доходит до шестидесяти пяти градусов; они полезны от ревматизма и употребляются только в виде паров. Моющийся лежит над ванной на простыне, четыре угла которой поддерживаются таким же числом людей. Мытье продолжается от шести до восьми-десяти минут; десять минут может выдержать только самый здоровый любитель бани…

Два истязателя, уложили меня на одной из деревянных лавок, позаботившись подложить под голову специальную подушечку, и заставили протянуть обе ноги и руки во всю длину тела. Тогда они взяли меня за руки и начали ломать суставы. Эта операция началась с последнего сустава пальцев. Потом от рук они перешли к ногам; затем дошла очередь до затылка, позвоночника и поясницы. Это упражнение, которое, по-видимому, должно бы было наверняка вывихнуть члены, совершалось удивительно естественно, не только без боли, но даже с некоторым чувством удовольствия. Мои суставы, с которыми никогда не случалось ничего подобного, держались так, будто до того постоянно подвергались подобной ломке. Мне казалось, что меня можно было согнуть как салфетку и положить между двумя полками шкафа, и это нисколько бы не причинило мне боли. Окончив эту первую часть разглаживания членов, банные служители повернули меня, и в то время, как один вытягивал мне руки изо всей силы, другой плясал на моей спине, иногда скользя по ней ногами, с шумом хлопавшими об пол. Странно, что этот человек, который мог весить сто двадцать фунтов, на мне казался легким, как бабочка. Он снова влезал на спину, сходил с нее, потом опять влезал — и все это вызывало ощущение невероятного блаженства. Я дышал, как ни когда; мои мускулы нисколько не были утомлены, а напротив, приобрели или по крайней мере так казалось что приобрели, гибкость; я готов был держать пари, что могу поднять распростертыми руками весь Кавказ. Далее банщики стали хлопать меня ладонью по пояснице, по плечам, по бокам, ляжкам и икрам. Я сделался похожим на инструмент, на котором они исполняли арию, и эта ария мне казалась гораздо приятнее всех арий «Вильгельма Телля» и «Роберта-Дьявола». К тому же она имела большее преимущество перед ариями из упомянутых мною двух почтенных опер: дело в том, что я никогда не мог спеть куплет «Мальбрука» без того, чтобы не сбиться десять раз с тону, между тем, в такт банной арии я качал головой и ни разу не сбивался. Я решительно был в состоянии человека, который грезит, хотя настолько уже пробудился, что знает, что он грезит, но, находя свой сон приятным, всячески старается полностью не пробуждаться.

Наконец, к моему великому сожалению, ломанье членов прекратилось, и банщики приступили к последнему этапу, который можно назвать мыльным. Один терщик взял меня под мышки и привел в сидячее положение, как делает Арлекин с Пьеро, когда он думает, что убил его. Другой же, надев на свою руку волосяную перчатку, стал натирать ею все мое тело, причем первый, черпая ведром воду из ванны с сорока градусами, выливал мне на поясницу и затылок.

Находя, что обыкновенной воды было недостаточно, человек с перчаткой вдруг взял какой-то мешочек; я вскоре увидел, что мешочек надулся и испустил мыльную пену, которой я покрылся с головы до пят. За исключением глаз, которые мне немного жгло, я никогда не испытывал более приятного чувства, как то, которое было произведено этой пеной, текущей по всему телу… Когда я весь был покрыт горячей белой пеной, как молоком, легкой и текучей, как воздух, — меня свели в бассейн, куда я сошел с таким непреодолимым влечением, словно он был населен нимфами, похитившими Гиля».

Также Дюма упоминает армянского епископа, который сварился в бане. Если вы читали предыдущий пост о Пятигорске, то там был рассказ А. М. Фадеева, который упоминает, что байку о сварившемся армянском епископе или человеке иного высокого сана рассказывали во многих кавказских городах.

Другие города цикла:

Астрахань

Бузулук

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни дореволюционных городах. На очереди уездный город Сызрань.

Сызрань основана в 1683 году воеводой Григорием Афанасьевичем Козловским, по одному из самых ранних указов царя Петра I. Первоначально это была крепость, которая вместе с другими похожими крепостями должна была обезопасить торговые пути и оберегать от набегов. Однако военное значение город быстро утратил, зато стал крупным торговым центром.

Весной 1703 года путешествие по Волге совершил известный голландский писатель де Бруин. Вот что он написал о путешествии: «13 мая мы видели город Кашкур, в 120 верстах от Самары. Городок этот невелик, окружён деревянной стеной, снабжённой башнями¸ с несколькими деревянными же церквами… В расстоянии часа далее отсюда есть ещё другой город, называемый Сызран, довольно обширный, со многими церквами. Горы в этой местности бесплодные и безлесные, но далее они становятся гораздо лучше. Калмыцкие татары делают набеги из этих мест вплоть до Казани, и захватывают всё, что могут и сумеют: людей, скот и прочее…».

В 1765 году Сызрань посетил с ревизией из Москвы подполковник А. Свечин. В своём рапорте сенату он писал: «Какое же бы на сем месте издревле было поселение, жители сего города не знают, но и поныне в курганах великое множество человеческих костей находят, почему доказывают, что или жестокая баталия, на коей множество людей погибло, или от чрезвычайной моровой язвы так погребены были». Свечин также сообщил сенату, что в Сызрани «купечества 777 душ, торг имеют рыбный, отпускают в Петербург и на месте весом и счётом отдают московским и ростовским купцам; также покупают на торгу всякий хлеб, отправляют в Москву, Астрахань и в прочие места. В июне и половине августа с приезжающими калмыками производят мену на скотину и лошадей, отдают кожи, холст и сукна; также и от яицких казаков берут икру севрюжью…Пахотных солдат – 1352. Цеховых - 409 душ, кои художество имеют портное, полотничное, шапочное, рукавичное, калачное, хлебное, сапожное, кузнечное, серебряное, масляное, красильное, прядильное, шерстобитное, скорняжное, овчинное, переплетное».

В 1780 году у Сызрани появился герб: «Чёрный бык в золотом поле, означающий изобилие сего рода скота». В 1780 году помещик села Большая Репьевка – ныне оно в Ульяновской области – Борис Макарович Бестужев завёз в своё имение из Европы шортгорнов и голландских чёрно-пестрых коров, и на их основе была выведена знаменитая бестужевская. В 1782 году для Сызрани был составлен регулярный план. В 1796 году Сызрань стала уездным городом Симбирской губернии.

В мае 1769 года в в Поволжье побывал известный учёный П. С. Паллас. Наряду с Кашпиром он посетил и Сызрань, и вот что о ней написал: «Большая часть города находится на весёлом гористом месте в северном углу между речками Крымсою и Сызранкою, которые там соединились. Малая часть города с хорошо выстроенным монастырём находится на южном берегу Сызранки, а другой незнатный монастырь стоит на низком берегу Крымсы. Развалившаяся деревянная церковь с каменною соборную церковью и канцелярским строением занимает самое высокое место на берегу Сызранки, и кроме срубленной из брёвен стены обнесена ещё насыпным валом с посредственным рвом…». Паллас отметил, что в городе очень много хороших яблоневых садов. На взгляд академика, в Сызрани о разведении садов беспокоятся как ни в одном другом месте Российской империи. Он также написал, что «в этом городе многие обыватели держат между дворовыми птицами и китайских гусей (или сухоносов), коих привезли сюда из Астрахани для расплода».

Поэт Иван Дмитриев провёл в Сызрани 1794 год, который впоследствии назвал «лучшим пиитическим годом». Он писал о городе: «Сызран выстроен был худо, но красив по своему местоположению. Он лежит при заливе Волги и разделяется рекою Крымзою, которая в первых днях бывает в большом разливе. Каждое воскресенье, в хорошую погоду, видел я её из моих окон, покрытою лодками; зажиточные купцы с семейством и друзьями катались в них взад и вперёд, под весёлым напевом бурлацких песен. На дочерях и жёнах веяли белые кисейные фаты или покрывала, сверкал жемчуг, сияли золотые повязки, кокошники и парчовые телогреи.

Прогулка их оканчивалась иногда заливом Волги. Там они, бывало, тянут тоню, и сами себе готовят на мураве уху из живой рыбы. Это место было и моим любимым гульбищем.

Всякое утро, с первыми лучами солнца, я переезжал на дрожках, когда нет разлива, реку Крымзу, прямо против монастыря и, взобравшись на высокий берег, хаживал туда и сюда, без всякой цели, но везде наслаждался живописными видами. Везде давал волю моим мечтам. Потом спускался на Воложку или к заливу Волги. Там выбирал из любого садка лучших стерлядей и привозил их в ведре к семейному обеду. Потом клал на бумагу стихи, придуманные в моей прогулке».

Из книги В. И. Немировича-Данченко «По Волге. (Очерки и впечатления летней поездки)» (1877): «Сызрань совершенно русская. Ни одного инородца на пристани, ни одной бритой головы в толпе. Язык чистый, настоящий волжский говор».

Из книги Е. И. Рагозина «Путешествие по русским городам» (1891): «Волга протекает около Сызрани (Симбирской губ.), как и в Ставрополе, только весной до половины июня, а затем уходит за 4 версты от обоих этих городов, как бы не считая их достойными украшать все лето ее берега. Такое удаление от реки-кормилицы всего населения, разумеется, отражается на городе, но все-таки Сызрань или, вернее, его большая центральная улица очень оживлена и огромные трактиры, или, как здесь говорят, гостиницы, всегда полны народом.

Начиная с Самары, во всех бойких волжских городках существуют трактиры, состоящие из больших зал в 10 и даже 15 окон подряд, разделенных, смотря по величине, на два или на три отделения перегородками с арками. В этих отделениях и размещается народ по чистоте одежды, размещается сам по чутью, и только в пьяном виде попадает не в свое место. Такие трактиры, так сказать, высшего полета, называются гостиницами, так как для гостиницы собственно существует название "нумера" и останавливаться можно только в заведениях под вывеской или просто "номера" или "гостиница с номерами".

В Сызрани числится до 30.000 жителей, из которых, впрочем, около 10.000 человек принадлежат к крестьянскому сословию и значительная часть из 18.000 мещан занимается тоже земледелием, в силу чего город этот имеет совсем оригинальный вид по постройкам, в большинстве крестьянского характера. Число домов в Сызрани сравнительно с другими даже более значительными городами вполне ясно рисует этот характер построек. В Самаре при 90.000 жителях домов 4.704, в Оренбурге при 58.000 жителях домов 4.454, в Симбирске при 40.000 жителях 3.700 домов, а в Сызрани при 30.000 жителях 4.500 домов, то есть более, чем в Оренбурге, и немного лишь менее, чем в Самаре.

На один дом приходится, таким образом, жителей: в Самаре почти 20, в Оренбурге 13, в Симбирске 11, а в Сызрани 6,5, то есть почти столько же, сколько приходится жителей на один дом в деревнях. Такой вывод может показаться невозможным, как скоро в Сызрани находятся 30 каменных домов, но это доказывает, что самые большие каменные дома или заняты различными учреждениями – управами, банками и гостиницами, или обитаемы семьями их владельцев, что в действительности и верно. Статистика, даже и не совсем точная, дает драгоценные указания, с которыми не в силах бороться даже сызранский патриотизм...

Сызрань кроме Воложки от Волги отрезывают еще две реки, и весной город положительно плавает в воде, как сызранский гусь, и так же, как гусь, всякое лето выходит сух из воды. Две речки, перерезывающие город, образуют, вследствие мельничных плотин, большие пруды среди города, которые придают ему очень оригинальный вид, и с них открывается вид на весь город. Сызрань расположена по скатам гор, поднимающихся с трех сторон амфитеатром от реки, протекающей посредине города, а потому с прудов, образуемых этою рекой, вид на город очень красив, со всех сторон поднимаются массы серых домиков и охватывают весь ландшафт.

Сызрань славится своим водопроводом и раскольниками. Водопровод действительно недурен, если бы не угрожал процесс со строителем – Мальцовским товариществом, а о раскольниках судить не могу, слышал только, что в их руках сосредоточены почти все крупные состояния города.

Водопровод, впрочем, заслуживает внимания и независимо от процесса. В Кузнецке и Бугуруслане я видел водопроводы, берущие воду из горных ключей; но в этих городах вода проведена деревянными трубами исключительно для непрерывного снабжения резервуаров, расставленных по городу. В Сызрани же вода взята из горных ключей с высоты 52 сажен над уровнем города и проведена чугунными трубами по улицам города, с устройством разборных и пожарных кранов. К сожалению (этим словом приходится злоупотреблять в России), контракт на устройство водопровода был заключен с Товариществом Мальцовских заводов, а товарищество оказалось несостоятельным. Водопровод поэтому недостроен, дурно спаяны в некоторых местах трубы и проч. и проч., стоимость водопровода с тридцатишестиверстною сетью труб 230.000 рублей, да приобретение от Удельного ведомства ключей с мельницами, дающими около 7.000 рублей дохода, обошлось во 170.000 рублей, итого 400.000 рублей.

От Сызрани вниз по Волге начинается густое заселение раскольников, и во всех главных торговых пунктах до Саратова – Хвалынске, Балакове и Вольске – главную силу составляют сектанты всех видов». Сызрань и её окрестности действительно славилась обилием старообрядцев и различных сектантов. Их было много и среди купцов. Здесь даже сложилась собственная иконописная школа, широко известная среди старообрядцев.

В 1874 году Сызрань, первая в Симбирской губернии, присоединилась к развивавшейся сетке российских железных дорог. Прокладка Моршанско-Сызранской железной дороги способствовала развитию города. В 1876 году близ уездного города началось строительство железнодорожного моста через Волгу – первого на этой реке. По меркам того времени это было грандиозное сооружение. Мост был торжественно открыт в 1880 году и назван Александровским, знаменуя 25-летний юбилей от начала царствования императора Александра II.

Город традиционно славился торговлей зерном. К концу 19 века он занимал 4-е место в России по переработке зерна, уступая лишь Нижнему Новгороду, Саратову и Самаре.

В 1906 году в Сызрани случился страшный пожар, уничтоживший большую часть города. Сгорело около 5 500 строений. До этого большинство зданий было деревянными, после стали активно возводить здания из кирпичей. Город был фактически  отстроен заново. К 1916 году в Сызрани насчитывалось 15 крупных промышленных предприятий с доходами не менее 20 тысяч рублей, мелких — более ста. В 1783 году в Сызрани было 6580 жителей, в 1856 – 17800, в 1897 – 32000, в 1913 – 43600.

Другие города цикла:

Астрахань

Бузулук

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни дореволюционных городов. На очереди Пятигорск.

В 1780 году была заложена Константиногорская крепость — одного из укреплений Азово-Моздокской оборонительной линии (1777), важная роль в создании которой принадлежит А. В. Суворову. Она была построена в долине между горами Бештау и Машук (в 4-х км западнее Машука) при слиянии рек Золотух (Золотушка) и Подкумок. Сейчас на этом месте микрорайон Новопятигорск. С одной стороны крепость имела военное значение, с другой стороны в 19 веке здесь появился модный курорт. Первые исследования местных вод начались ещё при Петре I. 24 апреля 1803 года был подписан знаменитый Рескрипт Александра I «О признании государственного значения Кавказских Минеральных Вод и необходимости их устройства». Строительством будущего города занимались архитекторы Джиованни и Джузеппе Бернардацци. Свой проект они представили в 1828 году. Братьям Бернардацци Пятигорск обязан появлением гостиницы с ресторацией, каменного здания Николаевских ванн, Дома для неимущих офицеров, деревянных Сабанеевских, Солдатских ванн  и не только. Позже князь М.С.Воронцов в письме  императору Николаю I сетовал:  «После смерти братьев Бернардацци, оказавших величайшую пользу тому делу, которому они посвятили труд свой, на Водах нет никого, достойного носить имя архитектора…» Статус города Пятигорск получил в 1830 году.

Ресторация — одна из первых казённых каменных построек в Пятигорске, возведённая по идее главнокомандующего на Кавказе генерала А. П. Ермолова. Автор проекта – Иосиф Шармелань. Строительством руководил  Иосиф Карлович Бернардацци. Это  гостиница в 1828 году, где бывали и останавливались А.С. Пушкин (1829 г.), М.Ю. Лермонтов (1837 и 1841 гг), Л. Н. Толстой (1853 г). Здесь также проводились балы и иные мероприятия.

В начале 19 века курорт был ещё плохо оборудован, и развлечений было не так уж много. Здесь было место для любителей экзотики, путешествий, нестандартного отдыха (любители отдыха более комфортного ехали на модные в то время Липецкие воды, либо, при наличии денег, за границу). Также было много военных. Доктор Гааз, побывавший в Пятигорске в самом начале XIX столетия, отмечал: «После обеда совершают прогулки или экскурсии по окрестностям, в Шотландскую миссию или в ближайшую черкесскую деревню. Вечерами развлекаются, играя (конечно же, в карты), или просто беседуют».

Первые официальные правила пользования ваннами под заголовком «Объявление» относятся к 1827 году. Вот некоторые пункты:

«При употреблении ванн, наблюдать правила устава благочиния статьи 220-й, для чего в некоторых ваннах и назначено время, когда могут оными пользоваться дамы и когда - мужчины. Время сие определено особенными объявлениями, прибитыми на стенах при ваннах, почему и приглашаются гг. посетители обоего пола не нарушать порядка, установленного единственно для личного их спокойствия. При сем повторяется просьба не оставаться в ваннах, а паче того для отдохновения, более времени, определенного местными медиками, чем без всякой пользы для купающегося навлекаются только другим затруднения и медленность в принятии ванн». В примечании к этому пункту добавлено: «В ваннах и предбанниках не препятствовать нахождению банщика, который по истечении времени, назначенного для отдохновения, беспрекословно должен отворить дверь и впустить новую особу».

Пункт о порядке очереди приема ванн: «Так как всякий прибывший на воды, имея на пользование оными равное право, желает принять ванну скорее и успокоить себя, то и надлежит при употреблении их наблюдать очередь. А потому никакая особа прежде прибывшего к ваннам до ее приезда ни сама собою, ни через прислугу, без явного нарушения порядка и обиды других особ, кого-либо отстранять и удерживать ванны за собою не должна. Очередь сию обязан занимать для себя каждый лично, а не через компанионов или тем менее через прислугу».

«Собственно для приготовления ванн приставлена услуга обоего пола, почему и приглашаются г. г. посетители не употреблять на сей предмет собственных людей, от незнания коих нередко делается вред устройству тем, что к общей неприятности может даже временно прекращаться и самое употребление оных».

Была и сегрегация. «Для простолюдинов и служителей обоего пола устроены особенные ванны, почему и объявляется г. г. посетителям, дабы они людям своим, допускаемым единственно для прислуги в ваннах, устроенных для высшего состояния, отнюдь не позволяли купаться после себя. В противном случае, нарушившего сей порядок прислуга после того в данные комнаты впускаться не будет».

В 1820 году на водах вместе с семьей генерала Н. Н. Раевского побывал двадцатилетний А. С. Пушкин. Пушкин заехал на Кавказские воды в 1829 году, по дороге в Грузию, а на обратном пути провел в Пятигорске и Кисловодске около месяца. Пушкин 15 мая 1829 года в путевых заметках писал: «Я нашел на водах большую перемену. В мое время ванны находились в бедных лачужках, наскоро построенных. Посетители жили кто в землянках, кто в балаганах. Источники, по большей части в первобытном своем виде, били, дымились и стекали с гор по разным направлениям, оставляя по себе серные и селитровые следы. У целебных ключей старый инвалид подавал вам ковшик из коры или разбитую бутылку. Нынче выстроены великолепные ванны и дома. Бульвар, обсаженный липками, проведен по склонению Машука. Везде чистенькие дорожки, зеленые лавочки, правильные партеры, мостики, павильоны. Ключи обделаны, выложены камнем, и на стенах ванн прибиты полицейские предписания. Везде порядок, чистота, красивость… С неизъяснимой грустью пробыл я часа три на водах; с полнотою чувства разговаривал я с любезными Же и Жи и старался передать им мои сердечные впечатления».

В другой раз в 1829 году Пушкин сетовал: «Признаюсь,  Кавказские Воды представляют ныне более удобностей; но мне было жаль их прежнего дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался...»

Дореволюционный Пятигорск у многих ассоциируется в первую очередь с эпохой М. Ю. Лермонтова и его «Героем нашего времени». Тут и, как минимум, косвенная реклама в литературе, и военная романтика на фоне кавказских войн, и мода, к тому же курортов на территории России было ещё не так много. В первый раз он приехал на Горячие Воды в 1825 г. десятилетним мальчиком со своей бабушкой Е.А. Арсеньевой, позже был здесь в ссылке и здесь же погиб на дуэли.

Из «Княжны Мери»: «чера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»,33 на север подымается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок; шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы всё синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом. — Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо синё — чего бы, кажется, больше? — зачем тут страсти, желания, сожаления? — Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается всё водяное общество.

Опустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сертукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей; видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сертука ввел их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием отвернулись.

Жены местных властей, так сказать хозяйки вод, были благосклоннее; у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Всякий год их обожатели сменяются новыми, и в этом-то, может быть, секрет их неутомимой любезности. Подымаясь по узкой тропинке к Елизаветинскому источнику, я обогнал толпу мужчин штатских и военных, которые, как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды. Они пьют — однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом… Они играют и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец кислосерной воды, они принимают академические позы; штатские носят светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брызжи. Они исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.

Наконец вот и колодец! На площадке близ него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, бледные, грустные. Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед по площадке, ожидая действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика». Далее в произведении фигурируют многие местные достопримечательности.

Из повести Елены Ган «Медальон» (1839): «В тот год пиры сменялись пирами: балы, пикники, концерты, кавалькады – все было придумано и приведено в действие, чтобы оживить многочисленное общество. Не было рощи в окрестностях города, где бы не зажигались по вечерам огни, не гремела музыка, не танцевали бы до свету, несмотря на отчаяние медиков…»

В 1844 году вышло другое произведение, которое наделало много шума – «Проделки на Кавказе» некого Е. Хамар-Дабанова. Под этим псевдонимом скрывалась Екатерина Петровна Лачинова, урожденная Шелашникова, жена служившего на Кавказе генерал-майора. Роман вызвал скандал, потому что в нём в ехидной форме описывались хорошо узнаваемые высокопоставленные лица, служившие на Кавказе. При этом описаны они метко и честно. Были и другие герои, о прототипах которых спорили современники и литературоведы. Есть версия, что один из героев списан с декабриста Бестужева, к которому писательница была неравнодушна. Роман запретили, цензора, пропустившего его, уволили, а над автором установили полицейский надзор.

Из романа «Проделки на Кавказе»: «Денди надел бы сюртук и пошел на бал: к счастию, однако ж, в Пятигорске этих господ мало. Тут все армейские офицеры. Скучая всю жизнь в деревнях на портое, развлекаясь только в обществе какого-нибудь грубого мелкопоместного дворянина или оскорбительно надменного богача-помещика, они радехоньки посмотреть на бал, себя показать и потанцевать. Они надели мундиры и явились на вечер.

Пятигорские балы довольно благовидны: зала, где танцуют, просторна, опрятно содержана, изрядно освещена; музыка порядочная. Приезжие дамы корчат большую простоту в одежде, но в наряде их проглядывает иногда тайное изящество — что вовсе не лишнее, если выкинуто со вкусом. Пестрота военных мундиров, разнообразие фрачных покроев и причесок, различие приемов, от знатной барыни до бедной жены гарнизонного офицера, от столичного денди до офицера пятигорского линейного батальона, который смело выступает с огромными эполетами, с галстухом, выходящим из воротника на четверть, и до чиновника во фраке, с длинными, почти до полу, фалдами, с высокими брызжами, подпирающими щеки,— все это прелюбопытно и занимательно. Но когда начнутся танцы —тут смех и горе! Когда все эти лица, бледные, изнуренные от лечения и насильственного нота, задвигаются, невольно помыслишь о сатанинской пляске. И тут же, для довершения картины, проделки пехотных офицеров ногами, жеманство провинциального селадона, шпоры поселенного улана, припрыжка и каблуки гусара, тяжёлые шаги кирасира, притворная степенность артиллериста, педантские движения офицера генерального штаба, проказы моряка, грубые, дерзкие ухватки казако-ландпасного драгуна. Все странно и забавно!»

Из романа «Проделки на Кавказе»: «Настал июль. Пятигорск начал пустеть. В эту пору лишь одни немощные остаются на горячих водах, остальные посетители едут либо в Железноводск, либо в Кисловодск. В этот курс преимущественно предпочитали Кисловодск, где помещения гораздо удобнее, чем на железных водах, называемых Железноводском: тут так мало жилья, что иное лето посетители вынуждены бывают помещаться в балаганах. Но не то привлекало теперь посетителей к живописному нарзану: в этот год приехал туда вельможа, отдохнуть от трудов своего огромного управления и от летнего зноя. Его присутствие в прохладном, прелестном, гористом Кисловодске притянуло туда ранее обыкновенного музыку, я с нею и пятигорскую публику».

Сохранилось довольно много описаний отдыха и отдыхающих в Пятигорске середины 19 века. Из книги А. Ф.  Баталина «Пятигорский край и Кавказские Минеральные Воды» (1861):  «Посетители вод,  разделялись на два класса: обыватели кавказские и приезжие из России... Между последними было немало лиц, принадлежавших к кругу высшей аристократии. Вообще приезжие были люди зажиточные: в прежнее время небогатому человеку было не по силам отправляться на Кавказские Воды. Путешествие туда считалось делом трудным и опасным. Поездки важных особ совершались с роскошью, непонятною для нашего времени. На все время путешествия делались огромные запасы. Свита важного барина обыкновенно состояла из медика (которому за поездку платились большие деньги) для подания советов во время лечения, из ближних родственников или знакомых, приглашаемых для развлечения больного, из толпы слуг, поваров, конюхов. Иные возили с собою певиц, танцовщиц, музыкантов...

Прибыв на воды, больные помещались кто в Константиногорске и слободке его, кто у самого источника. Наемная плата за помещение была очень высока. В слободке... для большого семейства помещение обходилось по меньшей мере в 750 руб. (в сезон. - С. Н.), а для одинокого человека - 250 руб.

... Помещение у Горячего источника тоже обходилось недешево. За наем кибитки платили 25 рублей в месяц. Впрочем, и за эту цену отдавались только кибитки, принадлежавшие казне, а их было очень немного. Обыкновенно же кибитка обходилась до 100 рублей в месяц. Несмотря на все это, Горячеводская долина во время курса была постоянно уставлена, от начала до конца, кибитками, балаганами, палатками. При входе в долину между оконечностию внутреннего хребта и берегом Подкумка для защиты посетителей от нападения черкесов были расположены лагерем, в виде полукруга, егеря, казаки и артиллерия. Позади их, под открытым небом, помещались калмыки, владельцы отданных внаем кибиток. На возвышенных и открытых пунктах Горячей горы и внутреннего хребта (на месте нынешней Оборонительной казармы, - у Калмыцкого источника, - на холме, где теперь находится беседка с Эоловой арфой) располагались пикеты.

Вообще картина, которая представлялась взорам новоприбывшего на воды при въезде в Горячеводскую долину, поражала своей необыкновенностию: она зараз напоминала и военный лагерь, и шумную провинциальную ярмарку, и столичный пикник, и цыганский табор. Величественный Бештау с своею остроконечною вершиною, зеленеющая Машука, скалистая Горячая гора, источник горячей воды, каскадами свергавшийся с возвышения, - увеличивали оригинальность этой картины».

Из наблюдений чиновника А. М. Фадеева: «Скажу теперь несколько слов о самом Пятигорске. Хозяйственное управление минеральными водами, как всегда, шло довольно плохо. Местные отцы — командиры старались выказывать себя постройками (отчасти совсем ненужными), наружным щегольством, и при том никак не забывали самих себя. Общественный сад мог бы быть прекрасным местом для прогулок, но по всему видно было, что на устройство его, и даже на сколько-нибудь исправное содержание бульвара, мало обращалось внимания. Близ Пятигорска находится немецкая колония, жителя которой, при старательном направлении, могли бы с выгодою увеличить средства для продовольствия посетителей вод овощами, фруктами, хорошим хлебом и проч. К сожалению, они предоставлены самим себе, а потому и посетителям от них нет никакой пользы, да и собственное состояние их плохое. Знаю, что превладычествует мнение, будто бы в ход и направление хозяйственного устройства поселян лучше всего начальству вовсе не мешаться. Но нет правила без исключения: если бы в Новороссийских колониях не было Контениуса, то никогда они бы не достигли той степени общественного благосостояния, как теперь. Отсутствие благонамеренного направления и своевременного разумного побуждения к лучшему развитию хозяйства Кавказских и Закавказских колонистов — главная причина того, что они мало приносят пользы краю и сами находятся, большею частью, в скудном положении».

Из наблюдений чиновника А. М. Фадеева: «Об этой воде рассказывают, что в ней сварился армянский архиерей. Когда это было, при каких обстоятельствах, каким образом это случилось — ничего нельзя добиться, и никто не знает никаких подробностей, передается только положительно и утвердительно один этот факт. Странно, что легенда о сварившемся армянском архиерее очень распространена на Кавказе и в Закавказье. О ней рассказывают в Пятигорске, указывая, что это произошло в Александровских ваннах; рассказывают в Горячеводске, близ крепости Грозной и, кажется, нет нигде горячего источника в крае, о котором бы не говорили, что в нем сварился армянский архиерей. И почему такой жертвою избран именно иерарх этого сапа и национальности, совершенно неизвестно. Нельзя же предполагать, чтобы столько армянских архиереев действительно сварились в горячих источниках; а между тем, все обыватели мест, где водятся такие источники, утверждают с непоколебимой уверенностью, не допуская ни малейшего сомнения, что именно здесь, в их источнике, сварился армянский архиерей, и утверждают так настойчиво и упорно, как будто в этом несчастном событии заключается для них какая то особенная амбиция, честь, или рекомендация их источника. Впрочем, в одной местности края передают, что там сварился татарский муфтий — тоже высокое духовное лицо, хотя с вариацией вероисповедания и народности. Это единственное исключение из общего положения».

В 1889 году  в Пятигорске открыли памятника М. Ю. Лермонтову, первый в Российской империи. Сбор средств продолжался 18 лет. В 1903 году проведены первые линии трамвая, связавшие вокзал с Цветником и далее с Сабанеевскими (Пушкинскими) ваннами и Провалом. В том же году в Пятигорске был открыт величественный храм Лазаря Четверодневного, службы в котором ведутся и в наши дни. 5 мая 1904 года было запущено регулярное трамвайное сообщение по линии «Вокзал — Елизаветинская галерея». 14 августа 1904 года было запущено регулярное движения трамваев по южному склону Машука на Провал. Если в 1831 году в городе числилось 302 жителя, то в 1897 году уже 18400, в 1916 году 38000.

Другие города цикла:

Астрахань

Бузулук

Владимир

Воронеж

Екатеринбург

Иркутск

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль