Там, где меня найдут (часть 3, в процессе)
Ссылка на произведение:
https://author.today/work/451132
Я очнулся на больничной койке. Серый бетонный потолок, ширмы на колёсиках. Пахло хлоркой, потом и болезнью. За ширмой кашлянули и застонали.
Я просунул руку под одеяло и провёл по бокам. Шрамов нет, почки, похоже, на месте. Попытался сесть, но что-то дёрнуло за левое запястье. Браслет от наручника.
Плен!
Мысли пронеслись в голове со скоростью молнии. Плен — это плохо.
Я попытался крикнуть, но вышел только хрип. В горле драло, и я понял, что подыхаю от жажды.
Я пошарил вокруг взглядом и заметил на тумбочке пластиковый стакан. Не дотянусь: сил не осталось.
— О, живой. — Соседняя ширма чуть отъехала, и в проёме показалась физиономия Чертёнка.
Весёлый, сволочь. Аж противно.
— Пить, — прохрипел я. — Дай!
— Тёплая и без пузырьков, — сообщил он, протягивая стакан. — И не жалуйся. Тебя из-под турбины еле отрыли.
Вода и правда была тёплой. И вкусной. Ничего вкуснее в жизни не пил.
— Где Мари? Борщ?
— В реанимации. Вроде, живы.
— Мулла?
— С гуриями наш Мулла. И полвзвода с ним. Сбили нас, командир. До базы не дотянули — километров двадцать.
Меня как током шарахнуло: сбили, полвзвода…
Мулла.
Я представил, как это будет: стук в дверь, рыдания, казённые рожи…
У Муллы отец едва ходит, мать в маразме. Жалованья еле хватало. Да у остальных моих «сорняков» не лучше.
Не волнуйся, Саид. И вы, парни, тоже. Я вернусь. Прослежу за всем лично. А компенсации вырву у командования из глотки: вы заслужили каждую копейку.
— К кому попали, знаешь?
Вместо ответа Чертёнок мотнул в сторону подбородком.
Я перевёл взгляд и смачно выругался. На стене висел потрёпанный красный флаг с колосом в шестерёнке. Конфедерация Общин. Приехали.
— Эй! — прохрипел я сипло, но громко. — Есть кто? Старшего позовите!
Послышались шаги, подозрительно лёгкие. Не мужские.
Ширма отъехала, к кровати подошли две девчонки. Одна — чернокожая, в салатном докторском халате. Кучерявые волосы убраны под шапочку, на бейдже, маркером, имя: Илима Мбанга. Вторая — светлая, русая. Форма мешком, руки теребят ремешок автомата.
Молодая и злобная, надо аккуратнее. Пристрелит, или скормит термитам — у «общинников» фантазия богатая.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Мбанга на приличном североевропейском.
— Спасибо, неплохо. — От удивления я моргнул. — Пить хочу. Умираю.
— Принеси, пожалуйста, — кивнула русой Мбанга.
— Не положено…
— Под мою ответственность!
Русая вышла. Мбанга склонилась надо мной, ощупывая ногу.
— Командир взвода лейтенант Дэн Гальстром, — сообщил я. — Мне нужно поговорить со старшим. Срочно.
— Никаких разговоров, — буркнула Мбанга. — Вам нужен покой.
— Но…
— Здесь я решаю!
Она повернулась и сурово посмотрела мне в глаза. Хороший врач. И явно недешёвый.
— Заявляю при свидетелях… — я повысил голос, но в этот момент её пальцы сжали бедро, и в ногу ударила резкая боль. Я вскрикнул.
— …что согласия на лечение не давал и оплачивать его не собираюсь! Вы меня слышите?
Она не ответила — только крепче сжала губы. Пусть молчит. Главное, чтобы запомнила.
Страховка у меня дорогая и солидная. Почти всё покрывает — кроме лечения в плену. Когда Демблок зарубился с Канадой на Мадагаскаре, их пленные потом годами отрабатывали. Не оплатил — ни обмена, ни писем. Не за свой же счёт их лечить.
Вернулась русая со стаканом воды. Я высосал его весь, до дна.
— Ещё. Пожалуйста.
— Нельзя, — отрезала доктор. — Вам надо спать.
— Но я не хочу…
— Хотите.
Она достала шприц и набрала что-то из ампулы.
— Цианид? — мрачно пошутил я.
— Витамины и магний.
— Жаль.
— У вас идиотский юмор.
— Что будет с моими людьми?
— Это не ко мне.
— А к кому?
Ответа не последовало.
А мне вдруг и правда — дико, зверски — захотелось спать.
***
Через пару дней за мной пришла русая. Похоже, доктор Мбанга меня выписала.
— Одевайся.
— При тебе?
Она швырнула мне пакет с застиранной формой и картонными шлёпанцами. Чертыхаясь, я просунул ноги в штанины. Пошатнувшись, встал:
— Веди, незнакомка.
Я почему-то совсем её не боялся. Наверное, дело во взгляде. Не верилось, что девчонка убивала.
Она помогла мне встать — быстро, ловко — и тут же отступила: сам справишься.
— Боишься?
Девчонка промолчала. Упрямая, губы сжаты, на блестящем от влаги лбу прилип тонкий локон.
— Пошёл!
Длинными коридорами мы дошли до створок лифта. Конвоирша ударила кулаком по здоровенной кнопке. Под разбитыми пластиком тускло загорелась лампочка.
Я внимательно осмотрел девчонку. Потёртая форма, старенький автомат. Из нагрудного кармашка торчит пузатый блокнот.
— Дневник ведёшь? Или стихи?
Русая сверкнула глазами и больно ткнула меня дулом. Я выругался и опёрся на двери, но тут они раскрылись, и я провалился в кабину.
Меня тут же подхватили двое — здоровые, молчаливые, в краповых беретах. «Бригады Тома Санкара». Те самые черти, что тогда обрушили рынок.
Я рывком освободился и скрестил руки на груди. Рядом, не глядя на меня, встала русая.
— Пленный? — спросил один из «чертей» — здоровенный лоснящийся негр.
— Ага.
Лифт застонал и пополз вниз. На одной из стенок я разглядел стёртые иероглифы. Старокитайский? И тут до меня дошло.
Никакой это не завод, а бункер времён «Большого бадабума». Таких по всей Африке — вагон. Да и много где ещё.
Почему о нём не знают? Да потому и не знают, что главное — месторождение. А что в километре за забором — плевать.
Лифт остановился, меня вывели в очередной коридор. По бокам шли решётки. Похоже, тюрьма.
— Командиру? Живой, курилка…
Из-за грубо сваренных прутьев радостно смотрел Борщ. Весь забинтованный, на глазу — чёрная повязка.
Я дёрнулся к нему, но тут же охнул — русая с силой ткнула меня стволом.
— Да что ж ты…
— Пошёл! — она замахнулась прикладом.
Я двинулся вперёд, исподволь разглядывая ребят. Выжило немного. И Мари-Ло не видать.
Мы миновали несколько пустых камер и свернули за угол.
— Сюда!
Камера-одиночка, подальше от остальных. Кровать, пластиковое ведро, рукомойник. Под потолком — серый от пыли вентилятор, у кровати — откидной столик с тарелкой каши.
Грохнула решётка, лязгнул замок. Русая не ушла — устроилась на пластиковом стуле времён, наверное, Тайваньского инцидента.
Сторожит командира, логично. И автомат рядышком, у стеночки, будто я сквозь решётку просочусь.
Крякнув, я растянулся на кушетке и блаженно закрыл глаза. Идите вы все.
Утро вечера один чёрт мудренее!
***
— Тихо тает пыль дорог… Тихо тает пыль дорог…
Я приоткрыл глаз и прислушался. Шёпот доносился со стороны решётки, где в тускло освещённом коридоре сидела русая.
— Тихо тает пыль дорог…
Ну точно — она! Не знает, наивная, что лейтенант Гальстром в плену спит чутко. Хотя, если честно, он и сам не знал.
Что это она там делает? Поёт?
Я осторожно присмотрелся. Забыв про устав, девчонка держала в руках блокнот и ручку. Стихи? Ну точно, стихи! Выходит, я тогда угадал и она не зря взвилась!
— Тихо тает пыль дорог… — упрямо повторила русая.
— Мы уйдём — дай только срок.
Русая дёрнулась и выронила ручку. Убрала блокнот, зыркнула хмуро и замолчала.
Я тоже молчал. И заодно пытался понять, зачем это брякнул. Поэт-недоучка. Мало тебе проблем!
— Слушай, ты прости, — неловко начал я. — Я не хотел… случайно вырвалось.
— Не знала, что у вас есть поэты, — ехидно отпарировала девушка.
— Всякие есть. — Я сел на кушетке и пожал плечами. — Меня Дэн зовут.
— В доверие втираешься?
— Да нужно мне, — я усмехнулся. — Один чёрт, не сегодня-завтра грохнете.
— По себе судишь?
— А что, нет? Я же пёс войны, нелюдь. Африку свободную гну.
— Нелюдь и есть, — прошипела русая. — Скольких ты с дружками убил? Что вы вообще тут забыли?
— Ты тоже на местную не похожа! — заметил я.
— Нас позвали. Просили о помощи!
— И нас просили!
— Кто, концерн ваш вонючий? — Русая яростно вскочила. — Ты знаешь, что тут лес был? Люди жили? Рассказать, как от них избавились?
— Ой, я вас умоляю, — я закатил глаза. — А взвод мой угробили, чтобы птичек спасти?
— Да что с тобой разговаривать!
Девчонка раскраснелась и тяжело дышала. И я вдруг понял, что она красивая. Живая. Тёплая. В отличие от вечно сжатой в кулак Мари-Ло.
Слова пришли сами. Я пытался себя одёрнуть, но мысль о скорой казни развязала язык.
— Я стихи в школе писал. В конкурсах участвовал.
— Ну и писал бы себе дальше!
— А семью кто кормить будет? — рявкнул я. — Ты с «Бригадами»?
— Так и нашёл бы нормальную работу!
— Да я и нашёл! — Я так разозлился, что смахнул на пол тарелку. — Работал, учился, мне год оставался до степени! А потом пришли твои и устроили… Литиевый кризис.
— Мы народ защищали! — выпалила русая.
— Дура! — Я вскипел. — Скольким людям вы жизнь сломали, знаешь?
— Сам ты дурак! Идиот! — русую трясло. — Там дети работали, за еду! Все замученные, похороны через день… Илима тогда насмотрелась.
— Какие дети, что ты несёшь?
Вместо ответа русая сунула мне под нос мобильный.
На экране была фотография. Чернокожий пацан, лет тринадцати, из местных. Исхудавшее лицо, руки изъедены язвами. Глаза закрыты: пацан лежал в гробу.
— Нравится? — с тихой яростью спросила русая.
— Убери. — К горлу подкатил ком, но я не сдавался. — Почему не жаловались? Не протестовали?
— Потому что тогда их лупила полиция. А не она — так солдаты. Такие, как ты.
Я не знал, что ответить: пацанов гонять не приходилось. А вот 132-й бунты давит, а когда возвращаются — слова из них не вытянешь.
Хотя, если честно, я и не пробовал. Не меня послали — и ладно.
— Скажешь, не такой? — прищурилась русая. — А как же семью кормить?
— Как угодно, — отрезал я. — У меня дома сестра и мать. Как после такого в глаза им смотреть?
Русая замолчала. Закусила губу. И вдруг заплакала: тихо и жалобно. Как щенок.
— Да ладно, ты чего. — Я вскочил и подошёл к решётке. — Брось, я же не хотел!
Я просунул сквозь прутья руку и похлопал по худенькому плечу. Русая недоверчиво отшатнулась и подняла на меня заплаканное лицо.
— Магда.
— Дэн.
— Ты уже представлялся. — Она слабо улыбнулась.
— А ты чего вдруг назвалась? Вдруг я и правда «втираюсь»?
— Тогда не успокаивал бы, а придушил, пока не вижу.
Я представил, как сжимаю пальцами нежную шею и подтаскиваю к решётке бездыханное тело. Меня передёрнуло.
— Плачущих женщин не трогаю. Я солдат, а не «чёрный».
— А это кто?
— Черти. Без тормозов. Не хочу про них. Лучше давай про стихи.