Гора мышц, уже изрядно заплывшая жирком, неотвратимо двинулась в мою сторону. Под её весом жалобно скрипнули рассохшиеся доски пола, а воздух вокруг словно сгустился от запаха немытого тела и застарелого перегара. Зря они, конечно, не закрепили мне ноги, и это стало их первой и фатальной ошибкой. Насколько позволяли избитые ноги, я расставил ступни и упёрся ими в холодный пол. Рывком поднялся, а затем резко повернулся к здоровяку спиной. Точнее, спиной вместе с тяжеленным стулом.
Именно этим массивным стулом, вложив в удар всю свою злость и отчаяние, я со всей дури, какая только осталась в измученном теле, и ткнул здоровяка Лёху куда-то в уязвимый район паха. Удар вышел смазанным, но вес стула и сила инерции сделали своё чёрное дело.
— Гхых... с-су-у... — раздалось с его стороны, и этот сдавленный хрип из лёгких был полон боли и искреннего удивления, а сам бандит, неуклюже скрючившись пополам, обеими руками вцепился в пострадавшее место, чтоб попытался секунду спустя вслепую схватить меня своими ручищами.
— Согласен, неприятная ситуёвина, — прохрипел я опухшими губами.
Неуклюже и дёргано, да к тому же ещё и припадая на обе ноги, я отбежал от разъярённого бандита. Вышло, наверное, даже забавно, если бы кто-то наблюдал за этим со стороны. Повреждённые колени предательски ныли, подкашивались и хрустели при каждом неловком шаге, да ещё и сломанные ребра напоминали о себе невыносимой болью, даже при каждом поверхностном вдохе. В голове нещадно гудело, словно внутри черепной коробки поселился рой шершней, а комната то и дело норовила уйти из-под ног.
— Княжич, вы совершаете ошибку, — вновь проскрипел сухой голос главного из этих двух, и в этом монотонном скрипе мне вдруг почудилось что-то похожее на скрытое, тщательно маскируемое неудовольствие. Да не, показалось, его наверняка всё устраивает.
Следом здоровяк, матерясь сквозь зубы, наконец-то отошёл от самого острого болевого шока, с трудом выпрямился во весь свой огромный рост и снова двинулся в мою сторону, угрожающе разминая свои костяные кувалды, и в его глазках зажёгся огонёк нешуточной, кровожадной ярости.
Мда, совсем не так я себе представлял перемещение в новый мир. Не было ни торжественной встречи, ни прекрасных эльфиек, ни всемогущего артефакта, избравшего меня героем. Была только боль, кровь, вонь сырого подвала и перспектива быть забитым насмерть тупым куском мяса по имени Лёха.
Звучит как будто знакомо, да? Меня это тоже слегка разочаровало. Но если хочешь понять, почему я оказался тут привязан к стулу и не умоляю этих двух утырков, начну-ка я по порядку, с чего всё началось.
Прокуренный насквозь концертный зал с въевшимися в стены запахами пота, сигарет и кисловатыми нотками, буквально взорвался оглушительными аплодисментами и восторженным рёвом толпы, когда я закончил играть своё пронзительное соло на верной Fender Stratocaster. Барабанщик, выбиваясь из сил, завершил композицию ритмичной партией, а бас-гитара проиграла ещё несколько нот, растворяясь в наэлектризованной тишине.
Из зала в едином неразборчивом шуме послышались пронзительный свист, восторженные выкрики, и пьяные, до истеричности визгливые голоса наших фанаток. Я хрипло гаркнул в микрофон последнюю строку и отошёл от стойки микрофона, чувствуя, как по вискам стекают солёные ручьи пота. Затем сдерживая сбившееся дыхание, с достоинством поклонился разгорячённой публике.
— Увидимся через пару дней в Москве! — не забыл я напомнить о следующем концерте и, подхватив гитару, быстро скрылся за кулисами вместе с остальной группой, оставляя за спиной гул нестихающей толпы.
В гримёрке было привычно душно и заставлено разбросанными в творческом беспорядке вещами. Но для нашей маленькой группы это убожество уже стало почти родным.
Настя пошла переодеваться, Симон как обычно стал рассказывать о своих похождениях, а басист жаловаться на судьбу. Чтоб не тратить лишнее время, я поторопился в душ, а затем в ресторан.
На свидание я, конечно же, безнадёжно опоздал, но Марина будто бы этого даже не замечала. Она сидела за дальним столиком в полупустом кафе с таким безмятежным и величественным видом, будто её вообще ничто в этом суетном мире не заботит. Иногда она рассеянно покручивала какую-то необычную подвеску на длинной цепочке. Её тугая белая коса небрежно была перекинута через плечо, тёмный свитер полностью закрывал горло, а ноги закрывала струящаяся, тяжёлая чёрная юбка.
Это меня в ней и зацепило, когда я впервые увидел её в том старом парке, хотя поначалу и не было заметно, что я ей хоть немного нравлюсь. Но как знать, может, отдам наконец этот проклятый карточный долг. С гонорара как раз должно было хватить, если жить потом впроголодь пару недель. А вот играть не надо было, но люблю я риск, что уж поделать.
— Привет! Извини, пробки... — начал было я оправдываться, указывая большим пальцем себе за спину, на ночную улицу Питера, где из машин была только старенькая Хонда Симона да медленно проплывающее мимо окон жёлтое такси, — Ну... там... мост поднят был, представляешь, как не вовремя? Давно сидишь?
Девушка наконец-то отвлеклась от созерцания чего-то только ей одной ведомого и будто нехотя подняла на меня взгляд своих прозрачных светло-голубых глаз:
— Тебе так важен мой ответ? — она улыбнулась лишь уголками бледных, красиво очерченных губ и как-то загадочно наклонила голову.
От её шелестящего голоса у меня по спине пробежал отчётливый холодок, заставивший непроизвольно поёжиться. Волоски на руках встали дыбом, а где-то глубоко в подсознании заскреблось иррациональное чувство тревоги. Но я усилием воли отогнал эти дурацкие ощущения прочь, списав всё на усталость после концерта и расшатанные нервы, уселся на свободный стул, и взял в руки тяжёлое меню, и сделал вид, что внимательно его изучаю.
В зале играла приятная, ненавязчивая джазовая музыка, льющаяся из скрытых колонок. Наверняка это была какая-то местная группа, потому что барабанщик откровенно халтурил, то и дело сбиваясь с ритма и не попадая в ноты. Этот фальшивый ритм неприятно резал слух и добавлял общей картине вечера какой-то сюрреалистичности. Девушка смотрела мне в лицо, но не в глаза, а куда-то в район переносицы, и от этого её взгляд казался проходящим сквозь меня. И казалось, что она задержала дыхание и сейчас вообще не дышала. Тонкая ткань на её груди, оставалась пугающе неподвижной.
— Кхм... необычная ты девушка, — я изобразил на лице самую обаятельную из своих улыбок и коротко кивнул бесшумно подошедшему официанту, — Здравствуйте, мне, пожалуйста, стейк средней прожарки и чёрный чай без сахара. Марин, а ты что будешь?
Она медленно выпустила из тонких, бледных пальцев свою брошь, что выглядела как невероятно детализированная снежинка с множеством граней. Девушка посмотрела на официанта долгим, немигающим взглядом и сделала свой заказ. Её губы едва шевелились, шепча что-то неразборчивое, и мне почудилось, что из её приоткрытого рта вырываются едва заметные облачка пара, словно в помещении была минусовая температура. И что самое интересное — я совершенно не слышал её слов, хотя отчаянно напрягал свой слух и старался уловить хотя бы обрывок фразы, или какой-то звук. Официант что-то записал в своём блокноте и так же бесшумно растворился в полумраке зала.
— У тебя много вопросов, и нет ответов, Марк, — прошептала она, снова начав поигрывать своей странной подвеской, перекатывая её между пальцами, — Сегодня ты умрёшь.
Я от удивления буквально открыл рот. Глаза мои непроизвольно широко раскрылись, а меню в руках нервно дёрнулось, едва не выпав из ослабевших пальцев.
— Только познакомились, а ты уже заигрываешь, — я изобразил на лице кривую, напряжённую улыбку, сузив глаза до щёлочек, хотя на самом деле мне хотелось прямо сейчас сорваться с места и бежать отсюда без оглядки, сшибая столы и стулья. Наверняка она от коллекторов, а сами ребята где-то за дверью, ждут условного сигнала. Но, сохранив остатки самообладания, я договорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — А ведь говорил мне Симка, чтоб я на свидание обязательно взял с собой нож, ха-ха-а...
Смех мой был каким-то картонным и фальшивым, да и всё здесь мне казалось искажённым и каким-то не тем. Будто в присутствии этой холодной красотки всё вокруг становилось зыбким и ненадёжным, кроме неё самой.
— На кого-то это вообще срабатывает? Вот эти вот все твои жалкие попытки? — она медленно помахала в воздухе изящной ручкой, и мне показалось, будто воздух вокруг её пальцев слегка зазвенел, как от невидимого звона дорогого богемского хрусталя, — Тебе ведь говорили, что игры с теми людьми закончатся для тебя очень плохо. Ты думаешь, что и в этот раз госпожа удача будет исключительно на твоей стороне? — уголки её бледных губ едва заметно дёрнулись вверх, а в глубине глаз на один короткий миг вспыхнул и погас неестественный, холодный синий огонёк, — Ты играешь там, где ставок больше нет.
— Послушай, Мариночка, или как там тебя на самом деле зовут? — я откинулся на спинку стула и демонстративно сложил руки на груди, нервно постукивая носком ботинка по деревянному полу, а брови мои сами собой опустились к переносице, — Скажи своему Борису, что завтра бабло уже будет. Гонорар мне... ну, как только телефон пиликнет, значит, пришли деньги. Где там мой грёбаный стейк? Официант!
Мне отчаянно хотелось выплеснуть накопившееся раздражение на ни в чём не повинного работника, но так же глубоко внутри боролось и чувство элементарной человеческой справедливости. Ни в чём этот уставший парень не виноват. Кто-то из посетителей с молчаливым осуждением покосился на меня, кто-то бросил короткий ироничный взгляд, а кто-то откровенно раздражённый. Я глубоко задышал носом, пытаясь успокоиться, но в груди уже разгорелся пожар, и сердце набатом застучало о рёбра и в виски.
— Никто не виновен в твоей судьбе, кроме тебя, Марк, — спокойно произнесла девушка, ни на секунду не прекращая сверлить меня таким же колючим и обжигающим взглядом, как северный мороз в январе. — Но твоя судьба всегда была в твоих руках, как и всегда будет.
— Если сейчас предложишь мне носить какие-нибудь закладки, я пошлю тебя нахрен, — ответил я гораздо резче, чем хотелось, да ещё и сквозь сжатые зубы.
— Я не шутила, Марк. Ты сегодня умрёшь, — повторила она, слегка повышая тон своего голоса, и мне показалось, будто в помещении вдруг стало ощутимо прохладнее на пару градусов, — Выбор лишь в том, уйдёшь ли ты из этого мира на своих собственных условиях, или выбора тебе уже не оставят.
Я промолчал, давая ей возможность продолжить говорить. Спустя пять секунд она кивнула сама себе и проговорила:
— Хорошо. Марина — не настоящее моё имя, это правда. Ты когда-нибудь слышал что-то о перемещениях в другие миры?
— И слышал, и смотрел, и даже читал, — протараторил я, наконец заметив официанта, спешащего к нам с подносом. Мои плечи слегка расслабились от мыслей о еде, а взгляд остался таким же напряжённым и настороженным, — Ты мне сейчас скажешь, чтоб я спас чей-то загибающийся род аристократов? Убил древнего бога? Спас мир от неминуемой гибели?
В ответ прозвучал её смех, похожий на горный хрусталь, звенящий от порывов ледяного ветра:
— Хи-хи-хи-хи... Мне плевать на людей в том мире, Марк. Ты нужен мне ради другой цели. — Она замолчала, когда подошёл официант и поставил перед нами заказ.
Передо мной оказался мой стейк, и я набросился на него с ножом и вилкой. Что было в тарелке моей собеседницы, я не видел, хоть и смотрел прямо на стол перед ней, но её блюдо было будто скрыто за полупрозрачной дымкой. Когда официант удалился, она наклонила голову набок и что-то взяла с тарелки, затем пододвинула это ко мне, накрыв рукой:
— Просто сделай свой выбор, Марк. Уйдешь ли ты на своих условиях, либо на чужих. Выбор невелик, смертный.
Я усмехнулся и поднял взгляд, чтоб бросить ей какую-то колкость. Но напротив меня не было никого. Стул пустовал, а салфетка на её стороне стола лежала нетронутой.
— Будет смешно, если ты сейчас сидишь под столом, — мой нервный голос прозвучал чуждо для меня самого, а по виску скатилась одинокая капля пота. Со звоном положив вилку и нож, я отодвинул скатерть, но девушки не было ни под столом, ни в самом зале. Люди вели себя как обычно, и никто не проявлял интереса к моему столику. А в том месте, где лежала рука Марины, лежала маленькая ледяная снежинка, но без острых граней. Размером она была с таблетку, то есть как бы намекая, что мне её надо проглотить.
— И условия, которые ты предлагаешь, Мариночка, они тоже не мои, — мои губы растянулись в кривой улыбке, когда снежинка легла в мою ладонь и я поднес её к лицу, — Уйти ли мне, оставив всё, или остаться и погибнуть? — цитата Шекспира сама собой вспомнилась, и снежинка легла на чистую салфетку. Я завернул её и убрал во внутренний карман, — Пусть лучше помянут мои грехи все святые этого мира в своих молитвах. Пошла ты, непонятная подруга. А это я оставлю, мне кажется, это ещё пригодится.
Я оставил недоеденный стейк и положил деньги на стол. Дверь позади меня захлопнулась, и в звоне дверного колокольчика мне послышался женский смех.
— Только попробуй мне сегодня присниться, — проворчал сквозь зубы я, заводя мотор машины.
Если я и уйду из своей жизни, то явно не таким способом, а предложенная «помощь» будет мной использована только так, как того захочу именно я. Телефоны моих друзей были недоступны, я звонил им полчаса, потому что уведомления о банковском поступлении не было. Наконец ответила Настя, голос её был уставшим и извиняющимся, и слегка хрипловатым, будто она плакала:
— Марк, прости... но... они нам угрожали... прости...
— Что? Кто угрожал? Настя! Я в паре кварталов, — заорал я в трубку и выбросил недопитый стаканчик кофе в окно, четко попав в мусорку, — Кто тебе угрожал? Ты дома? Где парни?
— Марк... успокойся, но ты же знаешь, Симон тоже играл! Марк, они ему... они пальцы обещали... — проговорила Настя и снова заплакала. Было слышно, как она что-то пнула. Мои челюсти сжались до предела, пластик телефона хрустнул от крепко сжатых пальцев:
— Если увидишь его, передай, что ему хана, но уже от меня. Поняла меня? Я к Борису.
Сбросив трубку, я резко вывернул руль и направился прямиком к офису местного игорного авторитета. Бежать я не собирался и никогда не побегу ни от кого, а тем более от своих собственных долгов. И свои долги я привык возвращать всем и всегда.
В кабинете, всем своим видом кричавшем о безграничном достатке и полном отсутствии вкуса у его владельца, вальяжно восседал заплывший жиром мужчина. Его толстые пальцы были унизаны массивными золотыми перстнями, а на потной груди висела толстенная золотая цепь. У массивных дубовых дверей застыли в напряжённых позах парочка вооружённых до зубов охранников.
В воздухе витал удушливый запах дорогих сигар, смешанный с приторным ароматом женских духов. Под ленивую музыку одна из полуголых стриптизерш эффектно двигалась и изгибалась в такт мелодии, бесстыдно подставляя под сальные взгляды собравшихся мужчин свои обнажённые, блестящие от масла части тела.
Я ворвался в этот вертеп без стука и предупреждения, рывком распахнул тяжёлую дверь и едва не снёс плечом одного из мордоворотов у входа. В груди клокотала ярость, смешанная с холодной решимостью.
— Мне абсолютно похрен, сколько там задолжал Симон! — я со всего маху положил раскрытые ладони на инкрустированный стол из красного дерева и, наклонившись вперёд, навис над авторитетом, сверля его бешеным взглядом, — Ты решил забрать мой гонорар, Боря? В обход меня? — голос мой звенел от напряжения, — Значит, ты своим же решением забрал и мой долг. Выходит, я тебе больше ничего не должен. Удачной торговли, Борь.
Резко развернувшись на каблуках, я было направился прочь из этого гадюшника, но едва не столкнулся нос к носу с широкоплечим охранником. Пистолет в наплечной кобуре под расстёгнутым пиджаком многозначительно блеснул в свете ламп.
— Знаешь, чем красят свой долг? — позади меня раздался густой, пропитанный показным благодушием бас Бориса. Кресло под его неподъёмной тушей жалобно скрипнуло, будто он откинулся на спинку, готовясь читать нравоучения. — Его красят только тогда, когда оплачивают, Марк. Но у тебя, мальчик мой, денег нет. Зато ты можешь подписать все документы, ты же прекрасно знаешь. Просто отдай мне клуб твоего отца, и мы в расчёте. Ты его всё равно никогда сам не откроешь.
Я с силой, в которую вложил всю свою злость, толкнул охранника обеими ладонями прямо в грудь, и от неожиданности сам чуть не опрокинулся спиной на стол авторитета, сбив локтем какую-то статуэтку. Охранник угрожающе оскалил зубы и дёрнулся вперёд, но поднятая вверх пухлая ладонь Бориса остановила его охрану на полпути. Второй охранник был чуть поспокойнее, и просто встал рядом со своим напарником, скрестив на груди мощные руки.
— И после того, как я подпишу, ты наконец-то отвянешь и от меня, и от моего бати, верно? — попытался я придать своему голосу побольше язвительной иронии, но он предательски дрогнул и сорвался на хрип, — Знаю я таких шакалов, как ты! Схема-то затасканная! Пошёл ты, Боря! И все твои мордовороты, пошли вы все нахер! Клуб ты не получишь!
Я и сам не знаю, что мной начало двигать. Я вынул из внутреннего кармана смятую салфетку и взял эту обжигающую снежинку в ладонь. Обострившееся чутьё просто кричало проглотить эту смерть, чтоб всё закончилось. И даже ворвавшийся в открытое окно холодный ветер будто шептал мне в ухо это липкое: «Съешь».
— Девчонки, вы свободны. — Мой голос был полон решимости, и даже злость куда-то ушла. Внутри было тепло от нахлынувшего спокойствия. Стриптизёрши выбежали, а затем я улыбнулся Борису.
Не будь я Марком Морозовым, если бы просто поддался этому искушению. Я выбрал свой собственный путь. Снежинка со звонким хрустом раскрошилась в моих пальцах, и воздух в комнате стал колючим от мороза, какого эти стены не знали никогда.
— Кха... что ты... наделал... — прохрипел Борис, пытаясь зажать рот ладонями, но иней уже начал покрывать его жирное лицо.
Охранники, цепенея на ходу, выхватили пистолеты, но двигаться им было всё тяжелее, а вот мне, как ни странно, было почти нормально. Конечно, кололо в лёгких от ледяного воздуха, да и двигаться было тяжело, но внутренний пожар заставил меня улыбнуться в лицо смерти.
Осколки снежинки со звоном упали на дорогой паркет, и комнату мгновенно заполнил дикий, необузданный снегопад. Снаружи и изнутри засвистела вьюга, завыла в оконных рамах и покрыла толстым слоем искрящегося снега всю мебель. Как хрустальные статуи, сначала с грохотом рухнули охранники и рассыпались ледяным крошевом, а затем и сам Борис. Он застыл с выражением животного ужаса на лице. Сквозь угасающий разум я с теплотой и странной благодарностью подумал о том, что эта ледяная сучка была права. Но сказать ей об этом я уже ничего не мог, ведь моё собственное тело, начиная с кончиков пальцев, осыпалось на пол белым крошевом. Но сделало оно это самым последним.
