Серия «Лев Толстой»

— Je me suis conduit en imbécile (повёл себя, как последний болван), — сетовал Лев Николаевич, тяжело ступая по дороге. — Поехал бы с мужиками на телеге, так уже дома чай бы пил. Нет же! Захотелось показать, что могу всё утро косить, а затем пять вёрст прошагать. Мол, вот я каков. И хорошо, если хотел только себя потешить, а не перед другими бахвалился. Стыдно, сударь мой. Ох и стыдно.

Начало припекать и над головой загудели слепни. Граф поправил на плече потяжелевшую литовку.

— Доберусь до дубовой рощи, — решил он, — отдохну, а то и подремлю часок.

Однако, не пройдя и сотни шагов, Лев Николаевич обнаружил сидящего в тени деревьев человека. Тот, расстелив на траве тряпицу, закусывал, временами отпивая из плетёной фляги. Заметив приближающего графа, незнакомец помахал рукой, видимо, приглашая присоединиться к трапезе.

— Доброго здоровья, — Толстой, скинув на землю косу, сел рядом. — Хлеб да соль.

— Здравствуй, дедушка. Угощайся, чем бог послал, — весело откликнулся тот. — Попей кваску, разгони тоску.

Лев Николаевич благодарно принял флягу. С достоинством, хотя и мучаясь от жажды, приложился, исподтишка разглядывая хозяина. Средних лет, худой, подвижный, с бритой на басурманский манер головой и тонкими пальцами, он никак не походил на работного мужика.

— Солнце-то как палит. Каково лето, таково и сено, — кивнул собеседник на литовку.

Поговорили о погоде, о виде на урожай.

— Издалека будешь? — поинтересовался граф.

— С волжских берегов, дедушка. С самых верховьев.

— А чем промышляешь?

— Кольщик я, — подмигнул мужик. — Православный народ крашу. Желаю, что б когда Христос призовёт, наши люди, словно хохломские яички, яркие и расписные пред ним предстали.

— Вот оно как, — недовольно пожевал губами Лев Николаевич.

— Вижу, не одобряешь?

— Господь, — поднял палец Толстой, — нас по своему образу и подобию создал. Апостол Павел говорил, что человек есть храм Божий. И если кто осквернит храм Божий, того Бог покарает.

— Вон ты куда завернул, — покивал кольщик. — Только наколочки, они разные. Одни в грех ввести могут, другие же, наоборот, оступиться не дадут.

— Моё дело сторона, — насупился граф.

— Ладно, дедушка, — вроде как обрадовался кольщик. — Расскажу одну быль, а, правда это или враки, тебе решать. Сам-то, вижу, из этих мест?

— Родился тут.

— Значит, знаешь, что недалече отсюда граф Толстой проживает? О нём и история будет. Слушай, не перебивай...

Поехал как-то раз граф на охоту. Настрелял дичи и собрался возвращаться, как конь оступился да седока наземь сбросил. Расшибся так, что в глазах потемнело, а когда в себя пришёл, коня и след простыл. Делать нечего, поднялся и домой побрёл. Долго ли шёл, коротко — вышел на поляну. Глядит, перед ним пень трухлявый, а на пеньке Чорт сидит, ухмыляется. Сунул Толстой руку под рубаху за крестом — нет креста! Видно потерял, когда с коня свалился. Вскинул ружьё. Осечка! Вдругорядь прицелился — опять осечка! А Чорт знай посмеивается, жёлтые клыки скалит.

— Попался, — говорит, — теперь будешь мне служить тридцать лет и три года.

Хотел Толстой ответить, что не бывать такому, да язык не слушается. Бежать хотел — ноги не бегут.

А, Чорт графа обошёл и скок ему на плечи.

— Вези, — приказывает, — к себе домой.

Только нечистый это вымолвить успел, как почувствовал, что зад жжёт. Соскочил Чорт с Толстого, ничего понять не может. Вновь на графа запрыгнул. Собрался пятками пришпорить, да кубарем вниз скатился. Визжит, по траве катается, и шкура на нём дымится. Рванул рубаху на графе, глядит, а у того на спине храм о пяти куполах наколот. И надпись вьётся «Огради мя, Господи». Плюнул Чорт, изругался страшной бранью, да ушёл не солоно хлебавши. А Толстой перекрестился и домой утёк...

Кольщик легко поднялся, собрал в корзину остатки обеда.

— Засиделся я, а путь неблизкий. Ты ж, дедушка, над историей подумай. Народ зря сочинять не станет. На том и расстанемся.

Надел картуз, кивнул графу и ушёл.

Толстой хотел было ответить, но не смог подобрать слов.

К тридцати пяти годам Андрей Петрович Чернов успел послужить в сыскной части при полицейском управлении Москвы, где не единожды отмечался начальством. Однако кипучая натура сыщика, или на английский манер — «детектива», не могла мириться с государственной казёнщиной. Уйдя в отставку, он перебрался в Тулу, открыв частную сыскную контору «Чернов и сыновья». Сыновей, как и супруги, пока не имелось, но Андрея Петровича это нимало не смущало. Появление в городе столичного сыщика немедленно принесло свои плоды. С позором был изгнан один из председателей Тульского акционерного земельного банка; уличён в неподобающих связях почтенный отец семейства князь N.; спасён от судебного преследования коннозаводчик V. Венцом деятельности стало, прогремевшее в местной прессе, возвращение в лоно семьи девицы Х., похищенной любвеобильным бакинским промышленником.

Но всё это вчера. Сегодня же, Андрей Петрович шагал по аллее Ясной Поляны, направляясь к господскому дому. Вид его, одетого в светлый летний костюм, с несколько легкомысленным канотье на голове, никак не соответствовал образу знаменитого сыщика, хотя и с лёгкостью вписывался в окружающий пейзаж. Андрей Петрович напоминал дачника, идущего в гости к соседям. Такого, что сейчас рассмеётся, хлопнет в ладоши и воскликнет, — А не начать ли, дорогие мои, утро с капельки хереса?

Однако, по мере приближения к резиденции Великого Старца, шаг нашего героя замедлялся. Возбуждение, вызванное полученной утром телеграммой: «Нуждаюсь в услугах. Срочно. Л. Толстой», постепенно сходило на нет. Получится ли справиться с задачей, оказавшейся непосильной тому, кто видит людей насквозь? Кто прозревает будущее. Кто освещает путь человечеству.

***

Управляющий открыл дверь кабинета и Андрей Петрович, внутренне перекрестившись, перешагнул порог. Пахнуло старым деревом, бумажной пылью и воском. За письменным столом, погрузившись в чтение, сидел Толстой. Мыслитель и Провидец.

— Бог мой, — выдохнул про себя Андрей Петрович.

Граф, оторвался от чтения и, отложив листы, подслеповато прищурился, разглядывая гостя.

— Ну, разумеется, — тяжёлым, густым голосом произнёс он. — Сыщик, не так ли? Андрей, э-э-э… извините, запамятовал?

— Частный сыщик Андрей Петрович Чернов, ваше сиятельство.

— Никаких «сиятельств», — отмахнулся Толстой. — Льва Николаевича вполне достаточно.

— Как будет угодно.

— Во-первых, располагайтесь, — граф указал рукой на стул, приглашая сесть. — Ну, а во-вторых…

Он на мгновение задумался, оглаживая бороду.

-… во-вторых, позвольте изложить суть дела, по которому приглашены.

Андрей Петрович подошёл к стулу, хотел было по сложившейся привычке, оседлать, развернув спинкой к собеседнику. Однако вовремя опомнился и присел на краешек, достав из кармана сюртука блокнот.

— Пожалуй, я не точно выразился, — продолжал Толстой, — Суть дела, как раз и не ясна. Случившееся может не стоить выеденного яйца, а может оказаться верхушкой айсберга. Ледяным монстром, прячущимся в глубине вод. Понимаете?

— Не совсем, — осторожно ответил Андрей Петрович.

— Что же, объясню. Как вам такой пример? Однажды мытарь по имени Матфей, внезапно оставил службу и ушёл бродить с неким галилеянином из Назарета. Сменил приличную должность на рубище и жизнь впроголодь. А поинтересуйся тогдашняя власть мотивами столь странного поступка, глядишь, история человечества была бы иной. Согласны?

— Скорее претерпел бы некоторые изменения текст Нового завета, — возразил сыщик. — Не более.

Лев Николаевич откинулся в кресле, рассматривая гостя. Довольно покачал головой.

— Вижу, не зря вас рекомендовали.

Андрей Петрович порозовел от удовольствия, но счёл за благо промолчать.

— Всё же, вернёмся к причине вашего приезда, — продолжал Толстой. — Этой ночью из усадьбы украли свинью.

— Ночью украдена свинья, — записал в блокнот Андрей Петрович. — Хорошо. И, под «свиньёй» подразумевается?..

— Свинья, — граф развёл руками. — Sus domesticus на латыни.

— Помилуйте, Лев Николаевич, но…

— Не забывайте о Матфее, — погрозил пальцем Толстой. — И отнеситесь к случившемуся предельно серьёзно. Разумеется, потеря свиньи не принесёт мне какого-либо заметного убытка. Насколько знаю, она была стара и имела прескверный характер.

Граф помолчал, словно припоминая.

— Пристройка, в которой животное содержалось, расположена вплотную к конюшне, где стоит дюжина лошадей. И некоторые из них, уж поверьте, дороже десятка подобных свиней. Да и украсть коня значительно проще. Вскочил верхом и поминай, как звали. Ан нет! Кому-то понадобилась именно старая никчёмная хавронья. Загадка!

Сыщик со гласно кивнул.

— Вот и отгадайте, — закончил Толстой. — Нужна будет помощь, зовите Софью Андреевну.

И склонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен…

***

Андрей Петрович, решивший начать поиски знакомством со слугами, направился на кухню. Там узнал от кухарки, что свинья похищена горничной — ведьмой и ворожеей. Обладательницей чёрного глаза и тайных колдовских книг. Отныне, мерзавка будет летать на дьявольские шабаши не на метле, а оседлав злобную тварь. А значит и цена ей на сатанинских плясках выше станет.

***

Горничная, миловидная темноволосая девица, тотчас обвинила в краже кухарку, посоветовав поискать свиное мясо в укромных углах ледника. Несмотря на запрет графа готовить скоромное, кухарка тайком крутит котлеты, которыми угощает отставного солдата Мартынова. Тот же, в благодарность, имеет с ней любовную связь.

***

Мартынов, отставной солдат, служивший с графом ещё в Крымскую, уверил, что воровство дело рук кочакинских мужиков. Те спят и видят, что бы в поместье украсть. И ежели граф прикажет собрать слуг мужского пола и провести обыск в деревне, то там не только пропавшая свинья найдётся, а много чего ещё другого. Мартынов же, в свою очередь, готов хоть сейчас возглавить экспедицию. Беда в одном — без ружей в Кочаки не сунешься, народ там злой и на драку спорый.

— Считается, — заинтересовался Андрей Петрович, — что Лев Николаевич противник какого либо насилия. И что же, в доме оружие имеется?

— Лежит-ржавеет с тех пор, как барин охотиться перестал, — горестно покачал головой Мартынов. — Германские, аглицкие, тульские ружья наличествуют, да только по сундукам заперты. У одной только Софьи Андреевны дамский револьвер и остался. Но, разве это оружие? Курам на смех. Ещё конюх штык на поясе носит. В карты, сукин сын, у меня выиграл. Может быть, этим штыком свинью и заколол? Мужик-то он дрянной и на руку не чистый. Да и сарай поросячий, аккурат, у самой конюшни стоит.

***

Конюх, худой длинноволосый мужик в очках, на вопрос о краже пустился в пространные рассуждения. Сообщил, что если чему положено быть украдено, то всенепременно будет стянуто. Потому как всё в этой жизни связано и ничего случайно не происходит. Мешать промыслу божьему, значит противиться природе и идти наперекор.

— Полностью согласен, — перебил Андрей Петрович. — Но вот, что хотелось бы знать. Откуда в имении эта свинья взялась? И, может такое быть, что она как-то особенно дорога графу?

— Как не знать, знаю, — приосанился конюх. — Поди, полжизни здесь служу. Свинью же граф лет пять тому назад у мужика в деревне купил. Тот её на мясо пустить хотел, а Лев Николаевич воспротивился. Стал уговаривать пожалеть.

Конюх мелко засмеялся, не то одобряя поступок барина, не то, потешаясь над ним.

— Мужик озлился. Я, говорит, не ради удовольствия режу, а что бы семью накормить. Тогда граф, недолго думая, взял, да и купил свинью. Велел при конюшне поселить и содержать тварь до самого её смертного часа.

— Который никак не наступал?

— Мудрый наблюдает, а не встревает в ход событий, — поправил очки конюх. — Вот чему Лев Николаевич, учит. А от пустой болтовни начинает ум болеть. На том, мил человек, и расстанемся.

***

С Софьей Андреевной сыщик встретился только за обедом. Толстой, сославшись на крайнюю занятость, распорядился начинать без него.

— Не сердитесь на чудачества Льва Николаевича, — сказала графиня. — Как только работа над книгой подходит к концу, сам не свой становится. То комары с мухами начнут досаждать и дворня мухобойками вооружается. То собаки во дворе громко лают, то душно, то холодно. Сейчас свинья покоя не даёт. Вы уж погостите в усадьбе день-другой, а там он, глядишь, и забудет.

— Так, вскоре, можно ожидать появление нового романа? Какое событие!

— На днях закончил последние две главы и, по обыкновению, отдал мне переписать набело. Почерк у графа, поверьте на слово, прескверный, — Софья Андреевна вздохнула. — Впрочем, как и характер в это время. По три раза на дню интересуется, не готова ли рукопись.

— Труден путь гения но, уверен, не менее трудно и его близким.

— Спасибо за эти слова, — вновь вздохнула Софья Андреевна. — Теперь же, позвольте вас оставить. Увы, не имею ни минуты свободной.

***

— Мне, батюшка, недосуг за свиньями приглядывать, — отмахнулась прачка, помешивая палкой кипящее в чане бельё. — Видишь работы сколько? Не разогнёшься.

— Нелегко.

— И как только исхитряются дорогое платье изгадить, — она присела на низенькую скамейку, вытерла вспотевший лоб рукавом. — Вот, давеча барыня юбку всю в земле, да траве принесла. Говорит, в теплице работала. А, плоше чего одеть недосуг было? Дитя малое знает, с дорогой материей особое обхождение быть должно.

— Странно, а мне сказала, что над рукописью, не отрываясь, корпит.

— Видно надоедает буквы-то выводить. Да и сам граф туда же. Месяц книжку сочиняет, а потом подорвётся и на покос утечёт. Там же, всенепременно косой порежется и рубаху голландского сукна кровью заляпает.

— И когда, говоришь, барыня юбку испачкала?

— А ничего я не говорила, — посуровела прачка. — Меня тут не за болтовню держат. Ступай себе с богом.

***

— Знать бы заранее, — Андрей Петрович, рассерженно расхаживал по липовой аллее, — так привёз бы с собой собаку ищейку. Ведь не на себе же злоумышленник свинью унёс. Видимо подманил неким лакомством. Посулил нечто, и та за ним пошла. Значит, след должен остаться. Пожалуй, так и поступлю. Сей же час отправлюсь за собакой, а завтра с утра продолжу поиски.

Он решительно направился к выходу из усадьбы.

— Однако давай ещё подумаем, — Андрей Петрович остановился. — Допустим, довёл вор свинью до ворот, а далее? Шёл с ней всю ночь по дороге? Нет, брат. Если это человек здравомыслящий, то связал бы хавронье ноги, забросил на телегу, а там поминай как звали. Так что доведёт собака до тележной колеи, и дальше пшик. Может быть, прислушаться к совету графини? Выждать несколько дней, а там, глядишь, Лев Николаевич остынет. И, как бы то ни было, я в любом случае в выигрыше останусь. Как же! Сам Лев Толстой к моим услугам прибегал. А уж чем следствие завершилось, то разглашению не подлежит.

Внезапно внимание его отвлекло карканье. В сотне шагов, среди разросшегося бересклета, отчаянно горланили вороны. Птицы то взлетали, то садились наземь, скрываясь в кустарнике.

— Залетела ворона в барские хоромы, — вспомнил Андрей Петрович детскую считалочку. И обмер, озарённый догадкой.

Сначала неуверенно, но потом всё быстрее и быстрее, он поспешил к гомонящей стае и, не дойдя нескольких шагов, понял, что пропавшая свинья найдена. Хлопнул в ладоши, отгоняя ворон. Затем, осторожно ступая, приблизился к лежащей туше.

— Вот где мы прятались, — прошептал Андрей Петрович, словно боясь разбудить покойницу. — И что же стряслось? Сейчас, голубушка, попробуем разобраться.

Присел на корточки и, расстелив на траве носовой платок, выложил на него портновский метр, блокнот и лупу. Скинул сюртук и, засучив рукава, приступил к работе.

***

Через два часа, Андрей Петрович поднялся на второй этаж дома и, осторожно постучав, открыл дверь библиотеки.

— Как ваши поиски? — Софья Андреевна, торопливо сунула пачку листов в тумбу письменного стола. — Надеюсь, никто не чинит препятствий?

— Отнюдь, — чуть поклонился сыщик. — Мало того, пропажа найдена.

— Что же, браво, молодой человек.

— Увы, — нахмурился Андрей Петрович, — к сожалению, свинья мертва. И не просто мертва, а убита. Господина графа же, интересовал не сам факт исчезновения, сколько причина. И, прежде чем явиться ко Льву Николаевичу с докладом, хотелось бы поведать некоторые умозаключения вам.

— Вот как? Странно.

— Признаться, сам нахожусь в некотором недоумении. Впрочем, весьма вероятно, вскоре всё разрешится. Итак, извольте выслушать.

Андрей Петрович, раскрыл блокнот.

— Во-первых, на земле, рядом с телом покойной, нашлось множество следов одного человека. Некоторые столь отчётливые, что готов утверждать — они оставлены женской ногой, обутой в ботинок. Измерив отпечаток и, сравнив с обувью живущих в усадьбе, будет несложно установить загадочную даму. Во-вторых, там же найдена заколка, видимо, утраченная в пылу борьбы. В-третьих, из пасти животного извлечён обрывок рукописного текста с растёкшимися чернилами. И, наконец, последнее.

Софья Андреевна сидела белее мела, боясь поднять на сыщика глаза.

— Последнее, — повторил Андрей Петрович. — Убийца, видно желая приглушить звук выстрела, вложил оружие в ухо свиньи и только после этого спустил курок. Из-за ожога крови вытекло всего несколько капель, выходного отверстия нет, а смерть жертвы наступила мгновенно. При желании могу провести вскрытие прямо сегодня, и извлечь пулю. Однако и без этого готов утверждать, что роковой выстрел сделан из небольшого, предположительно, дамского револьвера. Таковой же…

— …имеется у меня, — закончила Софья Андреевна. — И, дабы не утруждать вас далее, признаюсь, что свинью убила я. И никто иной.

— Но зачем? — Андрей Петрович опустился на стул. — Умоляю, объясните.

— Что ж, — графиня невесело улыбнулась, — извольте. И, поверьте, рассказать именно вам будет куда легче, чем Льву Николаевичу.

Софья Андреевна вытащила из рукава платок и с минуту обмахивалась.

— Итак, как я уже говорила, на днях муж закончил две последние главы нового романа. И если работа над книгой доставляла ему радость, то конец дался нелегко. Он исхудал и начал страдать бессонницей. Дела, кроме этих треклятых глав были заброшены. Случалось, покидая кабинет, не узнавал ни меня, ни прислугу. Казалось, стал близок к помешательству. Почти полгода длился этот кошмар, но всё же закончился. Я получила папку с исписанными страницами. Открыла и, чуть было, не лишилась чувств. От помарок, зачёркнутых слов, сносок, переносов — буквально рябило в глазах. Меня уже давно не пугал ужасный почерк супруга, но это!

Андрей Петрович понимающе покачал головой.

— За день удалось переписать набело лишь первую страницу, — продолжала Софья Андреевна. — Попробуйте представить, одна страница за день! Легла спать пораньше, но сон никак не шёл. Где-то за полночь, решив бросить бесполезные попытки, я встала. Взяв рукопись, засветила лампу и вышла на крыльцо. Прилегла в кресло качалку и, достав из папки вторую страницу, решила попробовать прочесть. И внезапно, может быть под благотворным влиянием ночного воздуха, дело сдвинулось с мёртвой точки. За вторым листом последовал третий, затем четвёртый. Тут, решив дать глазам отдых, прервалась и только тогда заметила, что похолодало. Оставив рукопись в кресле, поднялась к себе в комнату за шалью. И только было собиралась спуститься во двор, как услышала во дворе странный шум. Кто-то невидимый пробирался под окнами, ломая кусты сирени. Затем ночной гость, видно, добрался до крыльца и с грохотом опрокинул несколько цветочных горшков.

— И вспомнили о револьвере? — догадался Андрей Петрович.

— Разумеется! Когда-то, супруг подарил его и даже пытался научить стрелять в цель. Увы, без результата. С тех пор пистолет лежал в глубине платяного шкафа, и я даже не была уверена, заряжено ли оружие.

— Но, готовились сразиться с незваным гостем?

— А, что прикажете делать? Поднять на ноги весь дом? Вдруг, это забредшая из деревни собака? Стараясь не шуметь, спустилась по лестнице. Представить не можете, как было страшно! И, когда приоткрыла дверь, то увидела…

— Свинью.

— Ах, голубчик, — отмахнулась Софья Андреевна. — Если бы просто свинью. Увидела чудовище, пожирающее на крыльце папку с рукописью. Господь всемогущий, я обезумела. Как, скажите на милость, объяснить мужу, что плоды его трудов уничтожены? Да ещё подобным унизительным образом. Сообщить, мол, извини дорогой, но последние главы романа съели свиньи? Я бросилась к мерзкой твари и, ударила её рукояткой револьвера по голове. Свинья взревела и, не выпуская из пасти рукописи, пустилась наутёк. Я следом.

Графиня нервно рассмеялась.

— Никогда не подозревала, что эти животные могут удирать столь быстро. Добежав до середины аллеи, свинья свернула и, устремилась в сторону теплицы. Там я её и настигла. Негодница стояла, держа в зубах рукопись. Вцепившись одной рукой в папку, вновь стукнула зверя револьвером. Тщетно. Мотнув головой свинья тотчас сбила меня с ног.

— И поступили как Дубровский, — затаив дыхание прошептал Андрей Петрович.

— Дубровский?

— Ну, да! Помните у Пушкина? На Дубровского, скрывавшегося под личиной учителя, натравили медведя, а тот вложил зверю в ухо пистолет и выстрелил.

— Вот о Пушкине, — Софья Андреевна, закрыла лицо ладонями, — в тот миг совсем не думала.

— А рукопись?

Графиня молча достала из письменного стола ворох изорванных листов. Страницы были заляпаны грязью, чернила размазаны.

— Как бы то ни было, — Софья Андреевна убрала бумаги, — половину я уже переписала набело. Что-то вспомнила, что-то досочинила сама.

— Это… — начал было Андрей Петрович, но тут дверь распахнулась.

На пороге стоял улыбающийся Толстой.

— Ба! Господин сыщик, — обрадовался граф. — Как расследование? Нашли корову?

— Корову? — изумлённо переспросил Андрей Петрович.

— Лошадь? Нет? Я прекрасно помню, что какое-то животное исчезло, а вы взялись отыскать.

— Пропала свинья и, готов сообщить, что уже найдена. Однако, не желая вас тревожить, решил сначала доложить Софье Андреевне.

— И где же, проказница, пряталась?

— Увы, животное погибло. Ночью, выбравшись из загона, свинья набрела в глубине сада на заросли паслёна, которого и объелась сверх меры. При желании, готов отвезти тушу в анатомический театр, но визуальный осмотр рвотных масс…

— Полно-полно. Закопать и дело с концом. Видимо так ей на роду было написано. Написано, написано., — задумчиво повторил несколько раз Толстой.

— Соня, — воскликнул он, — совершенно из головы вон! Что с последними главами?

Софья Андреевна, потрясённая услышанным, пробормотала нечто невразумительное.

— Прости, дорогая, — прижал руку к сердцу граф, — но, вынужден признать, что финал романа получился откровенно скверным. Да-да, не спорь!

Толстой просиял.

— И я переписал заново! Только что закончил.

— А старая рукопись?

— В печь её! — рассмеялся Лев Николаевич. — И зайди ко мне в кабинет за новой.

Первые месяцы вегетарианства дались Льву Николаевичу нелегко. Любая книга, взятая наугад, непременно открывалась на описании обильного ужина. Начало казаться, что газеты заполнены исключительно отчётами о званых обедах и кулинарными рецептами. А стоило графу задремать, как начинали сниться исходящие жиром котлеты или ломти нежнейшей ветчины. Обоняние графа обострилось и стало напоминать волчье.

— Щи с говядиной, — шептал он, принюхиваясь к проходящему мимо мужику.

— Чесночная колбаса, — бормотал, раскланиваясь с повстречавшимся батюшкой.

— Солянка с курятиной, — гладил по голове крестьянского ребёнка.

***

Возвращаясь с утренней прогулки, Лев Николаевич заметил стоящую у ворот усадьбы пролётку со знакомым кучером.

- Здравствуй, голубчик, - кивнул граф. – Со станции кого привёз?

- Доброго здоровья, - поклонился тот. – Важного господина доставил. С саквояжем.

- Что ж, пойду, взгляну, - ответил Толстой. И, поведя носом в сторону кучера, отметил про себя, - Пирог с паслёном.

Он поднялся по ступеням крыльца, вошёл в дом и остановился у гостиной из которой доносились голоса. Принюхался.

- Кулебяка или расстегай. Скоромные. Не пойму, но, похоже, что со свининой. Или с говядиной?

Толстой открыл дверь, и пронёсшийся сквозняк немедленно развеял сомнения.

- Конечно же, кулебяка со свининой. Ещё грибы и картошка.

- А, вот и Лев Николаевич, - объявила Софья Андреевна. – Изволь познакомиться с гостем из Петербурга.

Плотный, розовощёкий господин в дорожном костюме, вскочил с кресла и, прижав ладони к груди, поклонился.

- Позвольте представиться, Ваша Светлость. Пётр Петрович Кнопп, служащий издательского дома Глазунова. Не могу выразить словами…

Толстой, сделал несколько шагов навстречу.

- Недавно совсем откушал, - граф рассеянно покивал гостю. – На станции у торговок купил. Бабы там в рядок стоят и подле каждой корзина с кулебяками. Что б тепло сохранить холстиной накрывают. Есть ещё старичок с рыбными пирогами, да он не в счёт. Тут дух такой, что не ошибёшься. Грибы, несомненно, лисички. На сливочном масле.

-…поверьте, всем издательством испытали истинный восторг, читая Вашу «Азбуку», но, - Пётр Петрович просиял, - «Новая Азбука» просто покорила. Убила, что называется, наповал!

Лев Николаевич мягко улыбнулся, продолжая рассуждать про себя, - Кулебяками со свининой и в три яруса только две бабы на станции торгуют. Одна тощая с поджатыми губами. Та на масло скупая, зато до слоёного теста изрядная мастерица. А, вот вторая, хохотушка, пощедрее будет. Анфиса? Анна? Кажется Анна. У этой тесто потолще, зато начинка так и тает, потому, как для грибов и картошечки сметаны не жалеет. У которой же ты, мерзавец, купил?

Толстой, сделал жест рукой, приглашая гостя сесть. Взяв стул, устроился напротив.

- …величайшая услуга российскому школьному делу, - восторженно восклицал гость. – Каждый раздел одновременно прост и изящен.

Лев Николаевич чуть подался вперёд.

- Без сомнения Аннушкина стряпня! Тощая фарш крутит и с репчатым луком обжаривает. Хохотушка же, свининку подкопчённую берёт. Режет мелко-мелко, затем в кипящее масло бросает. И такие у неё расчудесные кубики получаются. Нежные, да сочные. Летом же не репчатый, а зелёный лук кладёт. Петрушечки корень. Сейчас-сейчас…

Толстой придвинул стул так близко к гостю, что тот смущённо замолчал.

- Губы-то у негодяя масляные, - чуть было вслух не простонал Лев Николаевич. – Принял от Аннушки кулебяку, в пергаментную бумагу завёрнутую, кликнул извозчика и покатил. По дороге развернул. Наяву вижу, как он, подлец, довольно головой кивает. Хороша, мол. И давай уплетать!

Толстой так громко сглотнул, что Софья Андреевна, тотчас догадавшись о причине странного поведения мужа, зарделась и нарочито кашлянула

Граф очнулся. Натянуто улыбаясь, встал и повернулся к супруге. По его щеке катилась слеза, губы дрожали.

- Дорогой мой, - Софья Андреевна обняла Толстого.

- На станции…, Анна…, со свининкой…, нет сил…, - горестно подвывая, шептал Лев Николаевич.

- Пойдём. Давай, отведу тебя в кабинет, - графиня взяла мужа под руку и оба покинули гостиную.

Пётр Петрович, потрясённый произошедшим, подавленно молчал.

- Прошу нас простить, - в дверях появилась Софья Андреевна. – Лев Николаевич сейчас трудится над новым романом. Право слово, сам измучался и всех извёл.

- Новый роман? – лицо гостя от волнения пошло пятнами. – Бог мой! О чём? Умоляю, хоть намекните. Я, право слово, не нарочно, услышал имя «Анна» и «станция».

- Экий вы, - притворно строго погрозила пальцем графиня. – Всему своё время. Что же касается издания «Новой Азбуки», то навестите нас дня через два. Тогда всё и обсудим.

Она на мгновение задумалась.

- И, вот ещё что. Непременно приезжайте на голодный желудок. Запомните? Будем обедать, а Лев Николаевич не терпит сытых гостей за столом.

Узнав, что муж собирается побывать на знаменитом Святом озере, Софья Андреевна убедила его навестить дальних родственников в Шиловском имении.

- Остановишься у них, - наставляла Софья Андреевна. – Отдохнёшь с дороги, а потом Пётр Григорьевич на озеро и отвезёт. Человек он замечательный, а, главное, твой большой поклонник. Вот увидишь.

***

- Не устаю радоваться своему везению! - перекрывая грохот и скрип брички, кричал Пётр Григорьевич. – Ведь расскажу кому, не поверят, что с самим графом Толстым на Святое озеро ездил. А я расскажу! И дети, и внуки, и, дай Бог, правнуки пусть знают, что предок их с Львом Николаевичем знаком был. Беседовал! Heures de loisir (Часы досуга), можно сказать, проводил!

Толстой, утомлённый долгой дорогой, устало кивал.

- Бричку эту, - хозяин стукнул кулаком сиденью, - на вечную стоянку определю. Что б в поместье стояла и за ворота больше ни-ни. Табличку медную приколочу!

Он, обмахнул разгорячённое лицо панамой и счастливо рассмеялся.

- Эй! Как там тебя? – Пётр Григорьевич пхнул кучера в спину, - Понимаешь, простая душа, кого везёшь?

- Право слово, - нахмурился Толстой, - ну, нельзя же так. Все мы люди, а звание человека уже выше всех званий.

- Запишу! – прямо-таки взвизгнул Пётр Григорьевич. – Позвольте записать, не то непременно забуду!

Он полез было в карман за блокнотом, но в это время кучер, обернувшись, указал кнутом, - Вон, озеро-то. Приехали, барин.

За сосновыми стволами блеснула вода. Потянуло прохладой, прелой травой и медово-пьянящим ароматом белозора.

- На дым правь, - привстав, скомандовал Пётр Григорьевич. – Видишь, где дым? Там нас Егорыч поджидает.

Он радостно потёр ладони.

- Я его ещё вчера сюда отправил. Bivouac (Бивуак), армейским языком выражаясь, разбить.

И, действительно, не прошло и нескольких минут, как бричка подкатила к просторному, человек на пять-шесть, шалашу из которого вынырнул крепкий пегобородый мужик. Двое мальчишек, сидевших чуть поодаль у костра, вскочили и, скинув шапки, поклонились.

- Егорыч! – радостно закричал Пётр Григорьевич, спрыгнув на землю и помогая спуститься Льву Николаевичу. – Голубчик! Встречай гостей.

- Милости просим, - солидно ответил тот, с любопытством косясь на Толстого.

- Ах, какие хоромы отстроил, - всплеснул руками Пётр Григорьевич, разглядывая шалаш. – Уважил, ей Богу, уважил. А уху сготовил? Страсть, как ушицы хочется.

- Помилосердствуй, барин, - застонал Егорыч, - уж сколько раз говорено…

И оба перешли на громкий шёпот.

Толстой постоял, прислушиваясь к долетавшим обрывкам фраз: «отродясь не водилось», «бреднем бы прошёлся», «всяк подтвердит», «моей хозяйке вот таких щук привозили», «врут, сукины дети». Заскучав, подошёл к сидящим у костра мальчикам. Те вновь встали, настороженно глядя на гостя.

- Нравится на озере?

Ребята неуверенно покивали.

- Славно. Славно, - Лев Николаевич, не зная, что сказать ещё, развернувшись, пошёл к озеру. Опустившись на корточки, попробовал рукой неожиданно холодную, воду.

- Пожалуй, пройдусь, - громко, ни к кому не обращаясь, объявил он.

- Нет-нет, - немедленно подскочил Пётр Григорьевич. – Для подобных целей наличествует особый человек. А именно, лодочник! Нечто вроде экскурсовода. В праздничные дни народ сюда со всей губернии съезжается. Кто воды набрать, кто помолиться, кто просто целебным воздухом подышать. Богомольцы, опять же. Вот наш лодочник за копеечку и катает народ. А зимой в монастырь перебирается. Так и живёт. Егорыч, давай-ка, кликни его.

- Герасим! - сложив ладони рупором, взревел Егорыч. – Герасим! Уснул что ли?!

На противоположном берегу плеснуло, и из камышей вышла плоскодонка с одиноким гребцом.

- Герасим, как у Ивана Тургенева, - хохотнул Пётр Григорьевич. – Вот только поплывёт с ним не моська, а целый Лев.

Сообразив, что сморозил глупость, он осёкся, и, прикрыв рот рукой, виновато посмотрел на Толстого.

- Действительно забавная jeu de mots (игра слов), - поспешил успокоить Лев Николаевич.

Странно, но в этом, казалось бы, святом месте он чувствовал себя крайне неуютно. Граф подсознательно надеялся найти здесь некий придающий силы источник. Изгнать начавшую мучать бессонными ночами невнятную тревогу. Озеро же встретило холодом и, неуловимо проступающим беспокойством.

Лодочник, тем временем, подошёл совсем близко и, развернувшись кормой, причалил.

- Герасим, голубчик, - тараторил Пётр Григорьевич, помогая Толстому ступить в лодку, - расстарайся, покажи Святое во всей красе. И вёслами не плещи, греби потихоньку.

Лодочник, худой мужик с иконописным лицом мученика, согласно затряс жидкой бородкой.

- Не изволь волноваться, барин. Отродясь никто не жаловался. Покатаем дедушку и в сохранности возвратим.

- Ишь ты, «дедушку», - раздражённо повторил про себя Лев Николаевич, усаживаясь.

Плоскодонка оказалась ладной, а, главное, сухой. Графа удивила лишь лежащая на дне цепь, тянущаяся от носа до кормы.

- Цепь-то для чего держишь? – спросил он.

- Так на ночь лодку замыкаю, - Герасим осторожно, выгребал на середину озера. – Водяных стерегусь.

- Водяных?

- Неужто никогда не слышал? Что там лодку, им человека утопить, или в болото на гибель свести - плёвое дело. Они крупные, которые старые - с мужика ростом. Да и анчуток здесь видимо-невидимо. Отсюда нечисть с нежитью по всей рязанской земле расползается. Под водой, дедушка, не дно песчаное, а ворота в геенну огненную. В Вельзевулово царство!

- Хм. Отчего ж тогда озеро «Святым» назвали?

- И-и-и, - захихикал лодочник, - вправду не знаешь? Это апостолы Пётр и Павел врата адские храмом запечатали. А, как стал собор в пекло проседать - водой затопили. Только, как ни оберегайся, всё ж нечисть лазеечки ищет и наружу выбирается. Оттого наши прадеды вкруг озера пять часовенок отстроили, дабы крещёный люд беречь.

- Однако.

- И, хочешь верь, хочешь не верь, - Герасим сузил прозрачные, будто выгоревшие глаза, - влечёт в это место самую грязь рода человеческого. И не жуликов с душегубами. Нет, других!

- Это кого же?

- А, того, кому святая церковь поперёк горла встала. Кто хулу на Спасителя возводит и над таинствами глумится. Кощунствует. Учеников плодит и по миру рассеивает. Догадываешься, о ком говорю, граф Толстой?!

- Tiens, parbleu (Ну, конечно), - вздохнул Лев Николаевич. – Ладно, возвращаемся. Недосуг мне вздор слушать.

- Не вернуться тебе отсюда, лжеучитель, - Герасим растянул тонкие губы в улыбке. – Тут останешься. Неровен час, обронишь картуз в озеро. Потянешься достать, вот лодку и перевернёшь. А там, как Бог даст. Либо бортом по темечку получишь, либо водой захлебнёшься. Уж я и на помощь звать начну, и нырять, да всё без толку. Ко дну камнем уйдёшь.

Он, скрипнув уключинами, сложил вёсла в лодку.

- И напоследок, знай... – начал было Герасим, и осёкся.

Толстой беззаботно улыбался. Лицо его просветлело, глубокие морщины на лбу разгладились.

- Это ж надо было столько времени терпеть? – казалось, он говорит с собой. – С одним поладь, другому по-христиански прости, третьего изловчись не обидеть. Усмирял себя, стыдил, уговаривал, сил у Господа просил. Супротив собственной природы шёл. Душевного равновесия жаждал. Но, иногда поводья отпускать должно, не то совсем загонишься. Согласен, mon ami (друг мой)?

Герасим опасливо кивнул.

- А, раз согласен, не обессудь!

Лев Николаевич поднял со дна лодки цепь и легко, будто гнилую верёвку, разорвал.

- Владычица, Пресвятая Богородица.., - закрестился Герасим.

Граф, крутанув, намотал обрывок на кулак и с размаху ударил в борт. Дерево треснуло, полетели щепки.

Лодочник, испуганно вскрикнув, откинулся назад и свалился с сиденья. Толстой встал, широко расставив ноги. Оскалился.

- Утопить меня вздумал?

- Не губи, батюшка, - запричитал Герасим, закрывая лицо руками.

Лев Николаевич вольготно повёл плечами и, запрокинув голову, ухмыльнулся небесам, - Уж, прости. Знаю, что не одобришь.

Лодочник, извернувшись, попытался выпрыгнуть из лодки. Но Толстой, ухватив его за волосы, вернул на место.

- Куда, христов воин? Кто же «дедушку» обратно доставит? А?!!

Герасима трясло. Стараясь не глядеть на графа, боком примостился на скамье и вразнобой забил вёслами по воде…

На берегу встречал Пётр Григорьевич.

- Егорыч с ребятишками грибов напёк, - радостно сообщил он. – По-нашему, по-рязански. С маслицем и чесночком. C'est quelque chose (это нечто), сами убедитесь.

- Замечательно, - Лев Николаевич легко выпрыгнул из лодки на прибрежный песок. Обернувшись, подмигнул Герасиму, - Отобедаешь с нами?

Но тот, вполголоса бормоча молитвы, уже отчаливал.

- Хорошо нам может быть только от нашего усилия побороть то, что нам нехорошо, - усмехнулся граф вслед лодочнику.

- Непременно запишу! – захлопал в ладоши Пётр Григорьевич.

Евгения Николаевна обмакнула перо в чернила и вывела первые строки.

«Дорогая, Аннушка! Сегодня получила твоё письмо и очень, очень порадовалась. Не писала месяц, потом что никаких особых событий нет».

Она задумчиво покусала кончик ручки. Действительно, писать было не о чем. За окном морозная чернота зимнего вечера. Изредка заскрипит снег под полозьями саней, катящих по сонной Спиридоновке. Зайдётся коротким злым лаем собака в доходном доме Бойцова. И снова всё стихнет. Евгения Николаевна удручённо взглянула на семь пустых конвертов, ожидающих писем, вздохнула и придвинула чернильницу.

— Женечка! — на пороге гостиной, с журналом в руке появился супруг. Легко, словно танцуя мазурку, крутанул стул и, оседлав, уселся напротив. Глаза его искрились весельем. — Сегодня вечером заперся в кабинете, обложился сигарами и начал читать. Веришь, нет, но это какой-то цирк с медведями.

— О чём ты? Ничего не поняла.

— Вот об этом, — муж шлёпнул на стол брошюру. — Приложение к журналу «Всемирный вестник». Сочинение графа Толстого «Соединение и перевод четырех Евангелий».

Состроил серьёзную мину, но тут же, не удержавшись, расплылся в улыбке.

— Что же тут может быть забавного? — нахмурилась Евгения Николаевна, хотя настроение супруга уже начало передаваться и ей.

— Изволь, — давясь от сдерживаемого смеха, муж полистал брошюру и нараспев прочитал, — «И был у этой женщины кувшин с дорогим цельным маслом...», — тут он выдержал паузу и, хохоча, закончил, — «...на триста рублей». Бог мой, «триста рублей»! В древней Иудее!

— Прекрати, — Евгения Николаевна попыталась отобрать у него журнал. — Наверняка, Лев Николаевич хотел донести до обывателя, что масло было очень дорогим. Только и всего.

— Ах, вам мало, сударыня? Извольте. Я тут специально подчеркнул. Сейчас-сейчас... Вот. Иисус, обращаясь к ученикам говорит: «Обуйте лапти и один кафтан...». Лапти, Женечка! Лапти!

— Нашёл над кем потешаться, — начала было Евгения Николаевна, но не удержалась и вслед за мужем прыснула со смеху. — И, кстати, помнишь, что граф Толстой приходится нам родственником.

— Как такое забудешь? — супруг молитвенно сложил руки. — Всяк знает, твой дядя Мишель женат на дочери...

Он внезапно замолчал и кивнул, указывая супруге на дверь гостиной. Из-за неё высунулась озорная рожица дочери Любы.

— Т-с-с, — приложила девочка палец к губам и, встав на четвереньки, скользнула под стол.

Евгения Николаевна, заговорщицки переглянувшись с мужем, сделала вид, что вернулась к письмам.

— Люба, — послышалось из коридора. — Где ты?

Вошла няня Катерина. Чуть присев, заглянула под стол и, заметив край платья беглянки, громко спросила, — Не видел ли кто маленькой Любы? Девочки, которая отказывается от полдника?

Супруги, не сговариваясь, одновременно пожали плечами.

— Очень жаль, — продолжала няня. — Видимо она не знает, что тот, кто не полдничает, не слушает на ночь сказку.

— Вспомнила! — Евгения Николаевна повернулась к мужу. — Люба с Катей сейчас читают сказки Льва Николаевича. Чудесные добрые сказки.

Она костяшками пальцев постучала по столешнице.

— Любаша, тебе нравятся сказки дедушки Толстого?

— Нравятся, — донеслось из-под стола.

— А что читали сегодня?

— Как мужика из-за огурцов убили, — на свет вылезла улыбающаяся дочь.

— Простите? — муж изумлённо уставился на няню.

Та пошла красными пятнами.

— Никого не убили, — зачастила Катерина. — Мужик пришёл на поле воровать огурцы. Размечтался, как разбогатеет и расшумелся. Тут его караульные схватили, да намяли бока.

— Намяли бока, — беззаботно рассмеялась Люба и повернулась к Евгении Николаевне. — А что делает маменька?

— Пишет письма, — вздохнула та.

— И я! И я хочу писать письма.

— Замечательная мысль, — отец, подхватив Любу, легко усадил к себе на колени. — Давай напишем дедушке Толстому.

***

— Пришло что-нибудь занятное? — Лев Николаевич, одетый в укороченный армейский полушубок, кивнул на заваленный письмами стол.

— Как всегда, — устало улыбнулась Софья Андреевна, — пожелания здоровья, благодарность за труд, уверения в любви и прочая, прочая, прочая.

— Хорошо, — граф тряхнул заплетённой в тугую косицу бородой. — Я с Гаврилой в лес по дрова. Вернусь к обеду.

Лев Николаевич прикрыл дверь кабинета и ушёл, тяжело ступая валенками.

Софья Андреевна сгребла обеими руками письма и высыпала на пол перед печью. Бросила рядом подушку и сев на неё, вскрыла первый конверт.

— «Будь ты проклят, во веки веков, за хулу на Святую Церковь..», — прочитала она и, открыв печную заслонку, бросила письмо на багрово переливающиеся угли. Бумага, точно ожив, зашевелилась, принялась съёживаться, но тотчас вспыхнула и сгорела, оставив после себя хрупкую невесомую плоть.

«... опозоривший древний род бесовским словоблудием», «... безумный старик», «... жалкие попытки», «... до седьмого колена» — письма летели в печь, превращаясь в пепел.

Через час, взглянув на изрядно уменьшившуюся гору конвертов, Софья Андреевна решила прерваться на чай. Открыла последний и, внезапно, просияла.

«Дорогой дедушка Толстой! Я прочитала твою книжечку. Мне она очень понравилась. Пришли мне, пожалуйста, еще твои книжечки почитать. Любочка Орлова.»

— Славно, славно. Надо будет непременно, показать Льву, — обрадовалась Софья Андреевна. Охая и держась за поясницу, поднялась на ноги. Взяла наугад верхнюю книгу из стопки отложенных для подобных случаев брошюр и, обмакнув перо в чернила, подписала — «Любочке — Л. Толстой».

***

Григорий Васильевич Александров, кинорежиссёр, мировая известность, заслуженный деятель искусств РСФСР и орденоносец, делал вид, что читает газету. На самом же деле, украдкой поглядывал на корреспондента, пришедшего брать интервью у супруги.

— Не иначе, как всей редакцией наряжали, — думал он, рассматривая журналиста, одетого в кавказскую рубашку навыпуск, подхваченную по талии наборным пояском. — Блокнот новый в канцелярии выдали. И ручку. Кстати, похожа на настоящий «Montblanc». Наверное Главный для такого случая пожертвовал. А вот оправа для очков подкачала. И усики! Откуда, чёрт возьми, пришла эта мерзкая мода на нашлёпку под носом. Какой-то каплеуловитель. Но, в остальном, конечно, молодцом. Вежлив, глазки умненькие. Говорит складно и без партийной борщёвости. Всё ему интересно. «Акробат пера», как сказали бы эти хулиганы Ильф и Петров.

Он перевёл взгляд на супругу.

— ... и тут костюмер приносит костюм Марион Диксон, — Любовь Петровна округлив глаза, прижала ладони к губам. — Батюшки-светы! Вот тут всё обтянуто. Юбчонки считайте, что вовсе нет! Разумеется, для цирковых появляться на публике в таком наряде дело привычное. Но каково мне? Бегу к Григорию Васильевичу. Он же с ехидной улыбочкой — «очень мило». Ему-то, может быть и мило, а что скажет мама, когда увидит свою дочь на экране? А?

— Простите великодушно, что перебиваю, — корреспондент для вида полистал блокнот, — но вот о родителях. В редакции по этому поводу даже возник некий спор. Они, как и вы, деятели искусства? Хотелось бы уточнить, что называется, социальную принадлежность.

— Странно, — Орлова откинулась в кресле, — никогда этого не скрывала. Мои родители...

— ... весьма и весьма прогрессивные люди, — Александров, отбросив газету, вскочил из-за стола. Встал за спиной жены, положив ей ладони на плечи. — Я бы сказал, глашатаи свободы и революционеры. Своего рода декабристы! В мрачные времена царизма восхищались работами Плеханова и Кропоткина. Да, что там! Вам известно, товарищ, что семья Любови Петровны была дружна с самим Львом Толстым? Да-да. С тем, кого Владимир Ильич Ленин назвал Зеркалом русской революции и Беспощадным критиком капитализма. Не только дружили, но и переписывались, осуждая язвы социального строя. И, кстати, вот любопытный факт, который, уверен, заинтересует читателей. В шестилетнем возрасте Любовь Петровна тоже вступила в переписку с великим литератором. И получила от него «Кавказского пленника» с дарственной надписью. Не верите?

Орлова, не перебивая, слушала супруга.

— Идёмте в библиотеку, — и Григорий Васильевич, подхватив корреспондента под руку, покинул гостиную.

Любовь Петровна Орлова, заслуженная артистка РСФСР и кавалер ордена Трудового Красного Знамени, закрыла глаза. Тотчас в памяти всплыла заснеженная Спиридоновка. Вспомнился запах вощёного паркета, корицы и сигар. Усталое лицо няни Катерины. Смеющиеся родители. Маленькая девочка пишет — «Дорогой дедушка Толстой...»

После неожиданного успеха «Севастопольских рассказов» Лев Николаевич сгоряча написал «Метель» и «Двух гусаров», но на этом литераторский пыл начал постепенно угасать. Стало тяготить и общение с братьями по перу.

— Прочёл твой «Месяц в деревне», — сказал он как-то Ивану Тургеневу на писательской пирушке. – И не понял, зачем написано? Какие-то пустые разговоры и глупые шашни.

Тургенев побагровел, но видя, что Толстой находится в изрядном подпитии, счёл за благо промолчать.

— Это, кстати, всех касается, — граф обвёл рукой, с зажатой в ней бутылкой, присутствующих.

Воцарилась тишина. Лев Николаевич, покачнувшись, сел, уронил голову на руки и заплакал.

— Обыкновенная русская хандра, — резюмировал его приятель доктор Василий Петрович Боткин. – Отправляйся-ка, брат, в деревню. Глядишь, среди лесов-озёр и отпустит.

***

Прибыв в Ясную Поляну, Толстой, действительно почувствовал прилив сил. Снедаемый жаждой деятельности, он распорядился копать пруды для разведения карасей. Не успели мужики взяться за лопаты, как намерения графа изменились, и было велено строить теплицы, а управляющий отправился в Голландию за луковицами тюльпанов. Объехав, тем временем, несколько деревней, Лев Николаевич остался крайне недоволен внешним видом крестьян. В Туле заказали несколько сотен матросских костюмов.

— Заведу морские порядки, — потирал ладони граф. – Старост переименую в боцманов. Пусть отбивают склянки, носят серьги в ушах, а на бескозырке у каждого золотом вышито название деревни. А, кругом тюльпаны!

В ожидании заказанного, Толстой принялся перебирать бумаги и наткнулся на свои незаконченные наброски повести о князе, герое войны двенадцатого года. Машинально начав править первые страницы, он увлёкся и всерьёз засел за рукопись. Шли дни. Появлялись и исчезали новые персонажи. Мимолётные романы, дуэли, балы – весь этот разноцветный шар, благоухающий духами и шампанским, неумолимо катился к оскаленной пасти войны. Летающее по бумаге перо, всё чаще стало замирать в руке графа. Как удалось сломить мрачного французского гения и разбить величайшую армию Европы? Так уж велика заслуга нашего одноглазого полководца? Не простые ли крестьяне, ощетинившись штыками на Бородинском поле, положили свои жизни на чашу весов?

Так с каждой последующей страницей романа Толстой словно прозревал. Граф вспоминал разговоры солдат, слышанные им на службе. Их лица и бесхитростные незапоминающиеся фамилии. Поняв, что столкнулся с той стороной жизни, на которую прежде не обращал внимания, Лев Николаевич распорядился собрать во дворе усадьбы мужиков постарше. Вышел к ним и посерел лицом. У парадного крыльца переминались с ноги на ногу нелепые фигуры в матросских костюмах и бескозырках.