Встреча⁠⁠

— Je me suis conduit en imbécile (повёл себя, как последний болван), — сетовал Лев Николаевич, тяжело ступая по дороге. — Поехал бы с мужиками на телеге, так уже дома чай бы пил. Нет же! Захотелось показать, что могу всё утро косить, а затем пять вёрст прошагать. Мол, вот я каков. И хорошо, если хотел только себя потешить, а не перед другими бахвалился. Стыдно, сударь мой. Ох и стыдно.

Начало припекать и над головой загудели слепни. Граф поправил на плече потяжелевшую литовку.

— Доберусь до дубовой рощи, — решил он, — отдохну, а то и подремлю часок.

Однако, не пройдя и сотни шагов, Лев Николаевич обнаружил сидящего в тени деревьев человека. Тот, расстелив на траве тряпицу, закусывал, временами отпивая из плетёной фляги. Заметив приближающего графа, незнакомец помахал рукой, видимо, приглашая присоединиться к трапезе.

— Доброго здоровья, — Толстой, скинув на землю косу, сел рядом. — Хлеб да соль.

— Здравствуй, дедушка. Угощайся, чем бог послал, — весело откликнулся тот. — Попей кваску, разгони тоску.

Лев Николаевич благодарно принял флягу. С достоинством, хотя и мучаясь от жажды, приложился, исподтишка разглядывая хозяина. Средних лет, худой, подвижный, с бритой на басурманский манер головой и тонкими пальцами, он никак не походил на работного мужика.

— Солнце-то как палит. Каково лето, таково и сено, — кивнул собеседник на литовку.

Поговорили о погоде, о виде на урожай.

— Издалека будешь? — поинтересовался граф.

— С волжских берегов, дедушка. С самых верховьев.

— А чем промышляешь?

— Кольщик я, — подмигнул мужик. — Православный народ крашу. Желаю, что б когда Христос призовёт, наши люди, словно хохломские яички, яркие и расписные пред ним предстали.

— Вот оно как, — недовольно пожевал губами Лев Николаевич.

— Вижу, не одобряешь?

— Господь, — поднял палец Толстой, — нас по своему образу и подобию создал. Апостол Павел говорил, что человек есть храм Божий. И если кто осквернит храм Божий, того Бог покарает.

— Вон ты куда завернул, — покивал кольщик. — Только наколочки, они разные. Одни в грех ввести могут, другие же, наоборот, оступиться не дадут.

— Моё дело сторона, — насупился граф.

— Ладно, дедушка, — вроде как обрадовался кольщик. — Расскажу одну быль, а, правда это или враки, тебе решать. Сам-то, вижу, из этих мест?

— Родился тут.

— Значит, знаешь, что недалече отсюда граф Толстой проживает? О нём и история будет. Слушай, не перебивай...

Поехал как-то раз граф на охоту. Настрелял дичи и собрался возвращаться, как конь оступился да седока наземь сбросил. Расшибся так, что в глазах потемнело, а когда в себя пришёл, коня и след простыл. Делать нечего, поднялся и домой побрёл. Долго ли шёл, коротко — вышел на поляну. Глядит, перед ним пень трухлявый, а на пеньке Чорт сидит, ухмыляется. Сунул Толстой руку под рубаху за крестом — нет креста! Видно потерял, когда с коня свалился. Вскинул ружьё. Осечка! Вдругорядь прицелился — опять осечка! А Чорт знай посмеивается, жёлтые клыки скалит.

— Попался, — говорит, — теперь будешь мне служить тридцать лет и три года.

Хотел Толстой ответить, что не бывать такому, да язык не слушается. Бежать хотел — ноги не бегут.

А, Чорт графа обошёл и скок ему на плечи.

— Вези, — приказывает, — к себе домой.

Только нечистый это вымолвить успел, как почувствовал, что зад жжёт. Соскочил Чорт с Толстого, ничего понять не может. Вновь на графа запрыгнул. Собрался пятками пришпорить, да кубарем вниз скатился. Визжит, по траве катается, и шкура на нём дымится. Рванул рубаху на графе, глядит, а у того на спине храм о пяти куполах наколот. И надпись вьётся «Огради мя, Господи». Плюнул Чорт, изругался страшной бранью, да ушёл не солоно хлебавши. А Толстой перекрестился и домой утёк...

Кольщик легко поднялся, собрал в корзину остатки обеда.

— Засиделся я, а путь неблизкий. Ты ж, дедушка, над историей подумай. Народ зря сочинять не станет. На том и расстанемся.

Надел картуз, кивнул графу и ушёл.

Толстой хотел было ответить, но не смог подобрать слов.