Письмо⁠⁠

Евгения Николаевна обмакнула перо в чернила и вывела первые строки.

«Дорогая, Аннушка! Сегодня получила твоё письмо и очень, очень порадовалась. Не писала месяц, потом что никаких особых событий нет».

Она задумчиво покусала кончик ручки. Действительно, писать было не о чем. За окном морозная чернота зимнего вечера. Изредка заскрипит снег под полозьями саней, катящих по сонной Спиридоновке. Зайдётся коротким злым лаем собака в доходном доме Бойцова. И снова всё стихнет. Евгения Николаевна удручённо взглянула на семь пустых конвертов, ожидающих писем, вздохнула и придвинула чернильницу.

— Женечка! — на пороге гостиной, с журналом в руке появился супруг. Легко, словно танцуя мазурку, крутанул стул и, оседлав, уселся напротив. Глаза его искрились весельем. — Сегодня вечером заперся в кабинете, обложился сигарами и начал читать. Веришь, нет, но это какой-то цирк с медведями.

— О чём ты? Ничего не поняла.

— Вот об этом, — муж шлёпнул на стол брошюру. — Приложение к журналу «Всемирный вестник». Сочинение графа Толстого «Соединение и перевод четырех Евангелий».

Состроил серьёзную мину, но тут же, не удержавшись, расплылся в улыбке.

— Что же тут может быть забавного? — нахмурилась Евгения Николаевна, хотя настроение супруга уже начало передаваться и ей.

— Изволь, — давясь от сдерживаемого смеха, муж полистал брошюру и нараспев прочитал, — «И был у этой женщины кувшин с дорогим цельным маслом...», — тут он выдержал паузу и, хохоча, закончил, — «...на триста рублей». Бог мой, «триста рублей»! В древней Иудее!

— Прекрати, — Евгения Николаевна попыталась отобрать у него журнал. — Наверняка, Лев Николаевич хотел донести до обывателя, что масло было очень дорогим. Только и всего.

— Ах, вам мало, сударыня? Извольте. Я тут специально подчеркнул. Сейчас-сейчас... Вот. Иисус, обращаясь к ученикам говорит: «Обуйте лапти и один кафтан...». Лапти, Женечка! Лапти!

— Нашёл над кем потешаться, — начала было Евгения Николаевна, но не удержалась и вслед за мужем прыснула со смеху. — И, кстати, помнишь, что граф Толстой приходится нам родственником.

— Как такое забудешь? — супруг молитвенно сложил руки. — Всяк знает, твой дядя Мишель женат на дочери...

Он внезапно замолчал и кивнул, указывая супруге на дверь гостиной. Из-за неё высунулась озорная рожица дочери Любы.

— Т-с-с, — приложила девочка палец к губам и, встав на четвереньки, скользнула под стол.

Евгения Николаевна, заговорщицки переглянувшись с мужем, сделала вид, что вернулась к письмам.

— Люба, — послышалось из коридора. — Где ты?

Вошла няня Катерина. Чуть присев, заглянула под стол и, заметив край платья беглянки, громко спросила, — Не видел ли кто маленькой Любы? Девочки, которая отказывается от полдника?

Супруги, не сговариваясь, одновременно пожали плечами.

— Очень жаль, — продолжала няня. — Видимо она не знает, что тот, кто не полдничает, не слушает на ночь сказку.

— Вспомнила! — Евгения Николаевна повернулась к мужу. — Люба с Катей сейчас читают сказки Льва Николаевича. Чудесные добрые сказки.

Она костяшками пальцев постучала по столешнице.

— Любаша, тебе нравятся сказки дедушки Толстого?

— Нравятся, — донеслось из-под стола.

— А что читали сегодня?

— Как мужика из-за огурцов убили, — на свет вылезла улыбающаяся дочь.

— Простите? — муж изумлённо уставился на няню.

Та пошла красными пятнами.

— Никого не убили, — зачастила Катерина. — Мужик пришёл на поле воровать огурцы. Размечтался, как разбогатеет и расшумелся. Тут его караульные схватили, да намяли бока.

— Намяли бока, — беззаботно рассмеялась Люба и повернулась к Евгении Николаевне. — А что делает маменька?

— Пишет письма, — вздохнула та.

— И я! И я хочу писать письма.

— Замечательная мысль, — отец, подхватив Любу, легко усадил к себе на колени. — Давай напишем дедушке Толстому.

***

— Пришло что-нибудь занятное? — Лев Николаевич, одетый в укороченный армейский полушубок, кивнул на заваленный письмами стол.

— Как всегда, — устало улыбнулась Софья Андреевна, — пожелания здоровья, благодарность за труд, уверения в любви и прочая, прочая, прочая.

— Хорошо, — граф тряхнул заплетённой в тугую косицу бородой. — Я с Гаврилой в лес по дрова. Вернусь к обеду.

Лев Николаевич прикрыл дверь кабинета и ушёл, тяжело ступая валенками.

Софья Андреевна сгребла обеими руками письма и высыпала на пол перед печью. Бросила рядом подушку и сев на неё, вскрыла первый конверт.

— «Будь ты проклят, во веки веков, за хулу на Святую Церковь..», — прочитала она и, открыв печную заслонку, бросила письмо на багрово переливающиеся угли. Бумага, точно ожив, зашевелилась, принялась съёживаться, но тотчас вспыхнула и сгорела, оставив после себя хрупкую невесомую плоть.

«... опозоривший древний род бесовским словоблудием», «... безумный старик», «... жалкие попытки», «... до седьмого колена» — письма летели в печь, превращаясь в пепел.

Через час, взглянув на изрядно уменьшившуюся гору конвертов, Софья Андреевна решила прерваться на чай. Открыла последний и, внезапно, просияла.

«Дорогой дедушка Толстой! Я прочитала твою книжечку. Мне она очень понравилась. Пришли мне, пожалуйста, еще твои книжечки почитать. Любочка Орлова.»

— Славно, славно. Надо будет непременно, показать Льву, — обрадовалась Софья Андреевна. Охая и держась за поясницу, поднялась на ноги. Взяла наугад верхнюю книгу из стопки отложенных для подобных случаев брошюр и, обмакнув перо в чернила, подписала — «Любочке — Л. Толстой».

***

Григорий Васильевич Александров, кинорежиссёр, мировая известность, заслуженный деятель искусств РСФСР и орденоносец, делал вид, что читает газету. На самом же деле, украдкой поглядывал на корреспондента, пришедшего брать интервью у супруги.

— Не иначе, как всей редакцией наряжали, — думал он, рассматривая журналиста, одетого в кавказскую рубашку навыпуск, подхваченную по талии наборным пояском. — Блокнот новый в канцелярии выдали. И ручку. Кстати, похожа на настоящий «Montblanc». Наверное Главный для такого случая пожертвовал. А вот оправа для очков подкачала. И усики! Откуда, чёрт возьми, пришла эта мерзкая мода на нашлёпку под носом. Какой-то каплеуловитель. Но, в остальном, конечно, молодцом. Вежлив, глазки умненькие. Говорит складно и без партийной борщёвости. Всё ему интересно. «Акробат пера», как сказали бы эти хулиганы Ильф и Петров.

Он перевёл взгляд на супругу.

— ... и тут костюмер приносит костюм Марион Диксон, — Любовь Петровна округлив глаза, прижала ладони к губам. — Батюшки-светы! Вот тут всё обтянуто. Юбчонки считайте, что вовсе нет! Разумеется, для цирковых появляться на публике в таком наряде дело привычное. Но каково мне? Бегу к Григорию Васильевичу. Он же с ехидной улыбочкой — «очень мило». Ему-то, может быть и мило, а что скажет мама, когда увидит свою дочь на экране? А?

— Простите великодушно, что перебиваю, — корреспондент для вида полистал блокнот, — но вот о родителях. В редакции по этому поводу даже возник некий спор. Они, как и вы, деятели искусства? Хотелось бы уточнить, что называется, социальную принадлежность.

— Странно, — Орлова откинулась в кресле, — никогда этого не скрывала. Мои родители...

— ... весьма и весьма прогрессивные люди, — Александров, отбросив газету, вскочил из-за стола. Встал за спиной жены, положив ей ладони на плечи. — Я бы сказал, глашатаи свободы и революционеры. Своего рода декабристы! В мрачные времена царизма восхищались работами Плеханова и Кропоткина. Да, что там! Вам известно, товарищ, что семья Любови Петровны была дружна с самим Львом Толстым? Да-да. С тем, кого Владимир Ильич Ленин назвал Зеркалом русской революции и Беспощадным критиком капитализма. Не только дружили, но и переписывались, осуждая язвы социального строя. И, кстати, вот любопытный факт, который, уверен, заинтересует читателей. В шестилетнем возрасте Любовь Петровна тоже вступила в переписку с великим литератором. И получила от него «Кавказского пленника» с дарственной надписью. Не верите?

Орлова, не перебивая, слушала супруга.

— Идёмте в библиотеку, — и Григорий Васильевич, подхватив корреспондента под руку, покинул гостиную.

Любовь Петровна Орлова, заслуженная артистка РСФСР и кавалер ордена Трудового Красного Знамени, закрыла глаза. Тотчас в памяти всплыла заснеженная Спиридоновка. Вспомнился запах вощёного паркета, корицы и сигар. Усталое лицо няни Катерины. Смеющиеся родители. Маленькая девочка пишет — «Дорогой дедушка Толстой...»